– И правильно, не надо на меня обижаться! Я ведь тебе как мать, я твоя старшая сестра! И я отвечаю за вас с Машкой, перед покойной мамой отвечаю… Я, можно сказать, всю свою жизнь ради вас чем-то жертвовала! Находила в себе силы и жертвовала! Вон, даже свою личную жизнь вовремя не смогла устроить…

– А почему, Наташ? Ведь у тебя… был кто-то, правда?

– Был… Конечно же, был. Правда, он женат был, но обещал развестись. Я даже ребеночка от него ждала, да не сложилось…

– А почему не сложилось, Наташ?

– Да ты знаешь, я тогда испугалась очень… Подумала – а вдруг он жену не бросит да на мне не женится! Что я тогда маме скажу? Ты же знаешь, как она к этому всему относилась… Ну и пошла, и аборт сделала, да…

– И что? Ты не считаешь это ошибкой, Наташ? Сейчас бы сколько лет твоему ребенку было?

– Да двадцать уже… Может, и у меня бы внук уже был… Но чего теперь говорить об этом? Тогда я просто не могла по-другому поступить.

Никто никогда не знает, в чем его самая большая ошибка, Кать.

– Вот именно, Наташ. Никто не знает. Зато сама ты про свои ошибки все знаешь. А я – про свои… И я никогда не соглашусь с тем, что моего внука можно назвать ошибкой! И никому этого не позволю… Слышишь меня, Наташ?

– Да слышу, слышу, не глухая… Ладно, все, закроем тему.

Наговорились досыта. Пойду я, не буду больше тебе надоедать… А относительно звонка этому папаше Ларионову ты все же подумай! Никому плохо не будет от знания, что где-то внучок растет, родненькая кровиночка! Может, наоборот, для родителей Ларионовых это благой вестью будет, ты же не знаешь…

– Я подумаю, Наташ. Обязательно подумаю. Обещаю тебе.

Наташа ушла, а Катя и впрямь задумалась.

Но не над сообщением «благой вести», а о себе. Прошла в спальню, встала перед большим зеркалом, осмотрела себя критически…

А ведь и впрямь – обабилась страшно. И Митя наверняка тоже так думает. Она ж для него теперь не кто-нибудь, а бабушка, как ни крути…

А с бабушкой разве станешь заигрывать, руку к затылку протягивать да тянуть голову назад за волосы?

Нет, не станешь. Потому что жене-бабушке можно только долг отдавать. Долг заботы, долг уважения. И того с нее хватит, с бабушки…

После разговора с Наташей Катя невольно начала приглядываться к Мите.

Убеждала себя, что нехорошо это, совсем уж по-бабски, но ничего с собой поделать не могла! И к телефонным разговорам его прислушивалась, и к рубашке принюхивалась, прежде чем сунуть ее в стиральную машину…

От рубашки пахло духами. Хорошими, французскими. Довольно стойкий аромат, и даже после стирки не выветривается. Или это ей просто казалось со страху? Сама ведь недавно Лёльке эти постулаты преподносила – мол, кто боится, того и пугают… Вернее, он сам себя пугает и не замечает этого.