– И что это сейчас было?

Она тоже хихикает, и, когда ее яркие глаза смотрят в мои, у меня обрывается пульс.

– Это Зак трет мой клитор.

Меня передергивает. Мне не нравится, что она использует в одном предложении его имя и словосочетание «мой клитор».

– Он все время как будто спешил, и у меня возникало чувство, что я слишком медленная, и… – Она пожимает плечами и морщится. – Я никогда не могла достичь пика.

С ней бы я не спешил. Я бы совершенно никуда не торопился. Я бы занимался этим всю ночь. Уже поднималось бы солнце, а она продолжала бы кончать, изнемогая после бесконечных оргазмов, которых достигла во всех мыслимых позах.

– Ближе к концу это стало походить на рутину. – Она кидает на меня быстрый взгляд. – Извини. Слишком много информации.

И тут мою кровь, словно электрический заряд, разжигает отчаянная решимость. Я всю жизнь соревновался в спорте. Только соревнуясь, я по-настоящему раскрываюсь. Это уже давно вплетено в мою ДНК, и для меня это – лучшая мотивация.

И тут я узнаю, что Зак не мог удовлетворить Пиппу? Моя кровь просто закипает.

Я заставлю ее кончить. Я заставлю ее просто охренительно кончить.

У меня в ушах шумит кровь, и в этот момент вокруг не остается больше никого, кроме нас с ней. Я удерживаю ее взгляд и с трудом сглатываю, представляя, как запускаю руку ей под платье прямо здесь, в темном ресторане, и надавливаю подушечками пальцев на ее промокшие трусики. Может, она схватится за мое бедро, может, зароется лицом мне в плечо, когда будет сотрясаться от экстаза у меня на коленях.

Я обязан заставить ее кончить.

– Нет, не слишком много информации, – удается выдавить мне скрежещущим голосом. – А это только с ним? – спрашиваю я по какой-то загадочной и идиотской причине.

Похоже, мне просто нравится боль. Мне нравится мучиться, слушая про ее трудности с оргазмом, хотя я ни хера не могу с этим поделать.

Наши глаза снова встречаются.

– Он единственный парень, с которым я была, – признается она.

Она ерзает у меня на коленях, и я стискиваю зубы, потому что она опять трется о мой член.

– Иногда я достигаю успеха… м… самостоятельно.

Даже в атмосферном, приглушенном свете ресторана я вижу, как заливаются румянцем ее щеки. Интересно, они так же розовеют, когда ее рука оказывается у нее между ног?

– Почему ты краснеешь, пташка? – спрашиваю я низким голосом.

– Я не краснею, – едва слышно отвечает она. Она не смотрит на меня, но я вижу, как пульсирует вена у нее на шее.

Милая пташка думает о чем-то непристойном, и я должен выяснить о чем. По-прежнему сжимая ее талию одной рукой, другую я поднимаю к ее лицу и касаюсь тыльной стороной ладони ее щеки. Ее ресницы дрожат.

– Ты горишь. Ты же не заболела, правда? – выгибаю я бровь, дразня ее.