Подонок! Гаденыш! Мразь!

Прямиком еду в его клуб. Уверен, что он там пар выпускает, скотина. Не прогадываю. В окнах горит свет.

Паркуюсь, даю себе минуту перевести дух, пальцами сжимаю кастет и выхожу на улицу. Холодный ветер отрезвляет, снимает остатки липкого страха. Я уверенно поднимаюсь на крыльцо, с ноги открываю дверь и вваливаюсь в зал.

Городецкий один. Колошматит боксерский мешок в октагоне. Увидев меня, выпрямляется. Наши взгляды пересекаются разрядом молнии. Он перепрыгивает через канаты и фыркает:

– Какими судьбами, господин Чеховской? Об успехах племянника узнать? Ходом ремонта поинтересоваться? Или последними новостями поделиться? Слышал, Дашка уже впухла в проблемы из-за вас.

– Завали пасть, говнище! – рявкаю, взяв четкий курс на него.

– Оу-оу, полегче, господин Чеховской. В драке вам меня не побороть, а репутацию подпортите…

На этом его речь обрывается резким ударом по челюсти снизу-вверх.

Не ожидал, господин Городецкий. Башку запрокидывает и, пошатнувшись, назад пятится. Разодранный кастетом подбородок, звучно хрустнувший во время удара, буквально фонтанирует кровью, заливая шею и грудь охреневшего кандидата в мастера спорта.

– Ты, пидар ебаный, на что рассчитывал?! – реву не своим голосом, снова нападая.

Башку ему явно первым ударом сотряс. Ни хрена на ответке сконцентрироваться не может. Тщетно машет руками, блокируя удары, но не в состоянии дать отпор. А я лишь нападаю. Ни черта не вижу: только его рожу, постепенно превращающуюся в кровавое желе. Заваливаю тварь на лопатки и херачу сверху, разбивая челюсти и скулы. Слышу хруст его ломающегося носа, вязкий, булькающий хрип из горла, но не могу остановиться.

– Кусок ты собачьего дерьма!

Выбиваю зубы, заставляя его захлебываться собственной кровью. Каждым новым ударом распаляю себя еще больше. Бью так, как в жизни не бил. Обеими руками. Остервенело. Неистово. Беспощадно. Даже если бы он в ногах ползал, умолял прекратить, хер бы я поклал на него.

Выбиваю к чертям глаз и только тогда останавливаюсь, понимая, что уже дышать не могу. Легкие жутко колет. Мокрой, липкой ладонью смахиваю упавшие на лоб волосы и медленно поднимаюсь на ноги.

Мелко дрожащая туша Городецкого с обезображенной башкой лежит в луже густой крови. Все кругом забрызгано.

Я не чувствую своих рук. В висках стучит. Но нет ни капли сожаления. Даже болтающееся на жиле глазное яблоко не вызывает у меня сочувствия к этому жмуру. А ведь пиздец ему. Сдохнет. Вся черепушка раскурочена.

Бросив кастет, перешагиваю через тушу и иду в туалет. Отражение в зеркале оставляет желать лучшего. Нельзя в таком виде домой являться. Нельзя даже на улицу выйти. Я весь в кровищи.