И вообще, я находился в какой-то странной прострации, словно собственная судьба меня совсем перестала волновать. Я понимал, что без оказания мне своевременной медицинской помощи (а её уже точно не будет), обязательно умру. Но отчего-то был спокоен, как никогда в жизни. Хотя, может быть такое влияние на меня оказывала двойная доза вколотого анальгетика? Не знаю. Но думать об этом совсем не хотелось.

— Да чего я всё о себе, да о своих бедах, робятки! — неожиданно спохватилась старуха. — Вам-то чем могу помочь, касатики?

— Тут такое дело бабуль… — начал «издалека» Рэпер. — На мину мы нарвались. Одного из наших убило, а командира здорово осколками посекло… И, похоже, грудину проломило с разрывом легкого…

— Да вижу я, вижу, касатики… — произнесла бабка, внимательно впиваясь своим мудрым взглядом выцветших глаз в мои затуманенные наркотой зрачки. — Я хоть и дара ведовского не имею, но за жизнь нахваталась у Акулины по верхам… Не хочу огорчать вас, робятки, — старуха отвела от меня взгляд, — но не жилец ваш командир — смертушка у него уже в головах стоит! К утру точно помрёт — у меня глаз на покойников намётан…

Самое странное, что я реально ощущал эту «смертушку, стоящую в головах». Вот раньше никогда не задумывался, отчего некоторые старики могли точно сказать, что умрут именно в этот день, и умирали. Просто они тоже чувствовали «смертушку в головах». И оно, оказывается, совсем не фигура речи.

— Нам уходить надо, бабуль, — произнес Мазила, собравшись с духом. — Здесь нас рано или поздно вычислят… По следам… Наследили мы здорово… И тебе за нас достаться может…

— А его, значит, у меня оставить хотите? — Строго посмотрела на моих ребят бабка. Сначала на одного, затем на второго.

— Да, мать… — Выдавил Рэпер. — Нам уходить надо, но мы за ним обязательно вернемся…

— И не мечтай! — Жёстко произнесла старуха. — Не жилец он! — Как отрезала она.

— Тогда хотя бы похоронить его по-человечески… — пробасил Мазила, с хрустом сжимая и разжимая кулаки. Он всегда так делал, когда жутко нервничал. — Эти ведь не похоронят…

— Ироды-то? — уточнила старушка. — Эти точно не похоронят. Навидалася я в детстве таких же, продавших Родину и память предков за тридцать серебряников. Тогда их полицаями, да фашистскими холуями обзывали… Тьфу, погань! — Старуха сморщилась, и её морщинистое лицо превратилось в натуральное печёное яблоко. — Когда уже вы, робятки, окончательно до нас придёте и вес этот сор вычистите?

— Скоро, мать, скоро! — твердо и прямо глядя хозяйке в глаза, произнёс Рэпер, словно клятву давал. — Всех вычистим, дай только сроку маленько.

— Спасибо, внучок, — серьёзно произнесла старуха. — Что-что, а ждать мы привычные. Дождемся! В сорок четвертом же дождалися.