Так-то мне проводник в деревне бы совсем не помешал. Но ведь я в этом теле совсем не тот боец, что давеча. Случись чего, мне себя бы спасти, не говоря уже о прикрытии совсем неопытной девушки. А колдовские силы пока еще темный лес. Вот разберусь с ними, тогда уж и совместные операции планировать стану.

— Понятно… — Поникла плечами Акулинка, а вот её мамаша, наоборот, обрадовалась. И я её прекрасно понимаю.

— Значит, действительно разобраться хочешь? — спросила Глафира Митрофановна. — Как всё работает?

— Очень хочу! — не покривил я душой.

— Только я не так уж и много знаю, — предупредила меня мамаша.

— В основном догадки… Кое-что, конечно, удалось подтвердить экспериментальным путем… Когда ещё у меня был доступ к нормальной лаборатории…

— А к «ненормальной», значит, у вас и сейчас есть? — путем движения «от противного» сделал я далеко идущий вывод.

Доцентша уставилась на меня с немым изумлением. Чем-то я сумел её удивить, даже ошарашить. Да неужели?

— Ты удивляешь меня всё сильнее и сильнее, Чума, — произнесла она, потерев виски подушечками указательных пальцев. — Пойдем со мной…

Она вышла на улицу и, обойдя избу, зашла в небольшую пристройку, прилепившуюся к дому и выполняющую роль летней кухни.

Ничего особенного здесь не было — небольшая побеленная печь, стол, лавки, подвесные шкафчики с набором всевозможной кухонной утвари.

Остановившись у печи, Глафира Митрофановна взялась за невзрачное медное колечко, что носила на безымянном пальце левой руки. Когда она его повернула, мне стало понятно, что это не обычное колечко — это перстень-печатка. Просто мамаша его носила печаткой внутрь, чтобы не привлекать чужого внимания.

— А это что такое? — Я, неожиданно для себя, заметил нарисованный на стенке печи какой-то сложный светящийся узор.

Его основой, на мой неискушенный взгляд, являлась обычная пентаграмма, только с перевернутой вверх ногами пятиконечной звездой. Остальное же пространство было заполнено какими-то угловатыми рунами и знаками, а также всевозможными кривыми линиями, ломаными под немыслимыми углами. Однако, все они сходились в центре этой невероятной светящейся фигуры.

— Ты видишь эту печать? — вполне спокойно произнесла Глафира Митрофановна, уже привыкнув к моим фокусам.

— Это же пентаграмма? — спросил я, ткнув пальцем в самый центр нарисованной на печке светящейся фигуры. — А вы что, не видите?

Почувствовав неровность под пальцем, я присмотрелся: там оказалась круглая небольшая выемка, по размерам как раз подходящая под печатку мамаши.

— Обратный пифагорейский пентакль, — произнесла Глафира, ткнув печаткой в выемку, — или перевернутая пентаграмма. И увидеть её может только одарённый.