И с торжеством возвращались домой, обвешанные ружьями и патронташами, с полными сумками липкой от крови добычи всякого рода — от зарянок и горихвосток до поползней и соловьев.

Словом, весной в моей комнате и отведенной мне части веранды насчитывалось не меньше полудюжины клеток и ящиков с ненасытными птенцами или с взрослыми птицами, которых мне удалось спасти от «спортсменов» и которые проходили у меня лечение с подобием лубка на ножке или на крыле.

Единственным плюсом весеннего побоища можно считать то, что я получал довольно полное представление о пернатой фауне Корфу.

Понимая, что мне не дано прекратить избиение, я решил извлечь из него какую-то пользу. Выследив кого-нибудь из благородных и бравых Нимродов, я просил показать содержимое ягдташа и составлял список убитых птиц, а раненым спасал жизнь, моля уступить их мне. Вот таким образом мне достался Гайавата.

…Утро прошло в интересной активной вылазке с псами. Встав пораньше, я отправился в оливковые рощи — царство утренней прохлады и росы. Я давно убедился, что это время дня отлично подходит для сбора насекомых: холодок делал их вялыми и неспособными к полету, что намного облегчало мой труд.

Вот уже пойманы три новые для моей коллекции бабочки, два неизвестных жука да еще семнадцать кобылок — корм для моих птенцов. К тому времени, когда солнце поднялось достаточно высоко и начало припекать, мы с псами успели совершить безуспешную попытку поймать одну змею и зеленую ящерицу, надоили в стеклянную банку молока от одной из коз Агати (без ведома хозяйки), так как очень хотели пить, и проведали моего старого друга, пастуха Яни, который снабдил нас хлебом, инжиром и наполнил соломенную шляпу земляникой для подкрепления сил.

Затем мы спустились к маленькой бухте. Здесь псы предались отдыху и охоте на крабов на мелководье, а я распластался вниз лицом на поверхности теплой прозрачной воды и, затаив дыхание, созерцал проплывающие подо мной морские ландшафты. Около полудня, когда желудок напомнил мне, что приближается время ленча, я обсушился на солнце и направился к дому, покрытый тонким кружевом морской соли. Петляя в сумеречной колодезной прохладе среди могучих олив, я услышал гулкие выстрелы, доносившиеся справа из миртовой рощи, и повернул туда, подозвав собак, ибо знал, что греческие охотники — люди нервные, чаще всего сперва спускают курок, а потом уже смотрят, по кому стреляли.

Опасность грозила и мне, поэтому из предосторожности я громко скомандовал псам:

— Сюда, Роджер… к ноге! Молодец. Вьюн, Пачкун! Вьюн, сюда! К ноге… вот, молодец. Пачкун, назад!

Охотник сидел на корне толстой оливы, отирая пот со лба. Убедившись, что он нас заметил, я приблизился.