Вы знаете о том, что его родители отдали кому-то собаку, когда Юра был в последнем, выпускном, классе? Чтобы Рекс не мешал ему к институту готовиться.

— Знаю. Только они его не отдали. Это они так говорят.

— Юра считал, что Рекса убили. Некуда им было отдавать. Юра тогда всех знакомых объехал, никто ничего не знал. Не отдавали они его.

Потом мы сидели с Таней рядком на диване и ревели на пару. Слезы будто смыли барьер, которым Таня отгородилась от наших расспросов в прошлый раз. И она рассказывала, рассказывала. Про то, как вернулся шестнадцатилетний Юра Кузнецов от тетки, из деревни, куда отправили его на неделю за какой-то хозяйственной надобностью. Как удивился еще в прихожей, когда Рекс не выбежал ему навстречу. Как родители отводили глаза и рассказывали про институт и необходимость серьезной подготовки к нему. Как врали о том, что отдали Рекса хорошим людям в деревню, где ему будет гораздо вольготнее жить. О том, что родители ему врали, он догадался, холодея от мыслей, почти сразу. Но не хотел верить в жестокое предательство родных людей. И потом две недели, когда метался по городу, расспрашивая всех знакомых о судьбе собаки, не хотел верить, что поиски его бессмысленны. Понимал, что случилось самое страшное, но верить не хотел. Как скандалил и плакал бессильными мальчишескими слезами, умоляя рассказать, что случилось на самом деле. Ну может, под машину попал? Может, украли? Родители молчали и предложенных вариантов не подтверждали, стояли на своем. И именно это упорство окончательно убедило Юру, что Рекса он потерял навсегда. Верного пса принесли в жертву ради светлого будущего хозяина. Родителей Юра возненавидел. И от светлого будущего такой ценой отказался.

— Так значит, он поэтому в институт не стал поступать?

— Да. Для него это вообще таким ударом стало. Как-то же это называется у психологов. Психотравма, что ли. Он про тот случай даже говорить спокойно не мог. В лице менялся. Знаете, как будто мертвый. Смотрит на тебя и будто не видит. И монотонно так рассказывает, к кому сначала побежал про Рекса узнавать, к кому потом. Вот честно, страшно было за него в такие моменты. Знаете, я думаю вот эта его привычка ничего никому не давать как раз оттуда родом. Он потерял однажды что-то для себя дорогое, и теперь боится, что снова придется.

— Ну вы сравнили! Там собака, живое существо. А тут сумка какая-то.

— А все равно, — упрямо тряхнула головой Таня. — Мне кажется, это все оттуда идет. Он ведь и к собакам старался не привыкать именно поэтому. Всех ведь невозможно себе оставить, рано или поздно придется отдать. Вот он и не привыкал, чтобы не считать своими. Поэтому, может, и заводчиком не стал.

— Потому что щенков жалко отдавать?

— Ну да. И отдавать жалко, и выбраковывать.

— Ну как… — замялась Таня.