Надо было что-то придумать, что-то сказать, чтобы мне поверили, но страх скручивал и желудок, и мысли. – Мне незачем было травить Бен… барона после того, как мы помирились.

Я в отчаянии посмотрела на Оливию – ну хоть она-то мне поверит? Но по лицу соседки совершенно ничего нельзя было прочитать.

– Значит, вы ссорились?

– Да весь университет знает, что мы ссорились!

– Ты затаила злобу, разыграла примирение, чтобы втереться в доверие, и отравила барона.

– Нет, я… – Я осеклась, что бы ни сказала сейчас – этот человек все вывернет в свою пользу.

Самое лучшее, что я могу сделать – молчать. Молчать и думать, постараться что-то понять, сообразить, что можно говорить, а чего не стоит до того, как мы окажемся на официальном допросе.

При этой мысли внутри все смерзлось. Представителей нижних сословий можно допрашивать с пристрастием.

Нет, не буду думать об этом. Не сейчас.

– Я не покушалась на жизнь барона Вернона. Это все, что я могу сказать.

– Что ж, разберемся. Собирай вещи и поехали.

– Что я могу взять? – прошептала я. Голос не слушался, а взгляд почему-то приклеился к каменному лицу Оливии. Если она мне не верит, то никто не поверит.

И Родерик… Нет, не думать об этом, а то разревусь.

– Смену белья и одежды, кружку, миску и ложку, – оттарабанил плешивый. – Шаль и теплые чулки.

– Письменные принадлежности? – подала вдруг голос Оливия.

– Ну хоть ты-то мне веришь?

Оливия не ответила. Я стиснула зубы, чтобы не разреветься.

– Не знаю, зачем письменные принадлежности простолюдинке, но можно их взять, – кивнул плешивый.

– Учебники можно? – спросила я, чтобы хоть о чем-то спросить. Чтобы можно было думать о разной ерунде, а не о том, что мне конец. Тут же обругала себя. Учебники библиотечные. Возьму хоть конспекты.

– А ты собираешься учиться дальше? – ухмыльнулся третий, серый и неприметный, что до сих пор молча записывал.

– Да. Я ни в чем не виновата.

Трое никак не отреагировали. Привыкли, похоже, что все кругом не виноватые.

– Все выкладывай сюда, мы проверим, – сказал главный.

Я молча вытащила из недр шкафа свою старую сумку – тот холщовый вышитый мешок, в котором меня подбросили на порог приюта. Брать с собой в тюрьму новую и дорогую было жалко – вдруг пропадет? Эту тоже было жалко, возможно, единственная память о матери сгинет…

Ох, да о чем я! Как бы самой не сгинуть!

Носатый тщательно прощупал все швы на сумке, кивнул и вернул мне. Точно так же они перещупали все мое исподнее – как я ни старалась на это не смотреть, не получалось.

– Пойдем, – сказал, наконец, плешивый.

В дверях я обернулась, вцепилась в косяк.

– Корделия была у нас вечером и лазила в шкаф. Оливия, ты помнишь! Подтвердишь, если что?

Меня грубо пихнули в спину, выталкивая в коридор.

Половина комнат нашего этажа оказалась открытой.