Прозу Шолохова он, хоть и с оговорками, ценил, но ещё лучше понимал степень его известности в мире. Несколько раз в те месяцы они более-менее всерьёз встречались – в Москве и в Куйбышеве. Близости не возникло, но и отторжения не было.

На очередной встрече с американской делегацией, состоявшей, так совпало, в основном из евреев, Шолохов, слушая речь одного из гостей, настаивавших на том, что роль еврейского народа в этой войне – особая, исключительная, поднялся и поправил: на советских фронтах гибнут в подавляющем большинстве русские люди, поэтому не заговаривайте очевидного.

Кажется, Эренбург был лично оскорблён поправкой Шолохова. Других причин для того, чтоб иметь к нему хоть какие-то претензии, у Эренбурга вроде бы не было. Двадцать лет спустя, в нашумевшей мемуарной книге «Люди. Годы. Жизнь» Эренбург напишет о настроениях Шолохова в начале войны, какими он хотел бы их представить: «Он был тогда не с нами, потому что казаки не с нами. А для него это связь – кровная».

В словах Эренбурга будто бы слышна имеющая явственный этнический привкус недоверчивость к казачеству. Возможно, на него повлияли тогда очередные известия о наличии казачьих частей в фашистской армии, хотя, памятуя о яростно сражавшихся на фронте дивизиях советских казаков, он мог бы шире взглянуть на проблему. В любом случае, приведённая цитата даже не косвенно, а прямо подтверждала, что Эренбург и двадцать лет спустя зачем-то продолжал отстаивать свою правоту в каком-то давнем, застарелом конфликте, где сам же и был виноват.

Едва ли нужно доказывать, что сказанное Эренбургом – и огульно, и безосновательно. Что значит «он был тогда не с нами»? А с кем? С «ними»?

Да, Шолохов мог самым жёстким образом оценивать происходящее, – это вообще было в его характере в любые времена, когда большинство собратьев по ремеслу и рта не раскрывали. В разговоре с тем же Первомайским в Каменске-Шахтинском он мог обматерить управленческое головотяпство. Но в пересказе Первомайского Эренбургу шолоховские слова прозвучали совсем по-другому. А дальше – пуще: подробности лепились и нарастали. В сухом остатке от всех этих слухов осталось одно: Шолохов и вся его семья не уезжают из Вёшенской и заодно с остальными донскими казаками ждут немцев, которые никак их станицу не захватят, а им уж и стол наверняка накрыли. (В доме, от которого остались одни руины.)

Заметим, что к чести жителей Верхнего Дона, никаких массовых переходов на сторону противника там не наблюдалось.