А «Тихий Дон», как мы помним, давно воспринимался как дело государственной важности, одного порядка с перелётами советских лётчиков через океаны, строительством метро, возвращением украинских и белорусских земель и новым фильмом Эйзенштейна.

Гослитиздат снарядил в путь шолоховского редактора Юрия Лукина: езжай, товарищ, до Вёшек и привези нам финал эпопеи. Лукин у Шолохова гостил много раз, был моложе его всего на два года, но всё равно обращался к нему на «вы». Притом что Шолохов звал своего товарища «Юрбор» – производное от Юрия Борисовича – и на «ты».

Спрашивали: «Юр, а чего ты к нему на “вы” по-прежнему, ведь сколько лет его редактируешь?» Тот отмахивался: «Если я знаком с Толстым, мне Лёвой его звать? А если с Шекспиром – Вилли?» Распространялось это правило, впрочем, не на всех, с кем он работал.

Лукин редактировал Фадеева, Ильфа и Петрова, Валентина Катаева, но с ними был на «ты».

Шолохова, с одной стороны, все знали как отзывчивого, улыбчивого, а порой и застенчивого человека, – но вот парадокс: одновременно его знали как строгого, упрямого, принципиального донца, – который если что решил, не сдвинешь.

Ничего в этом мире не утаишь, и помимо подлых слухов о Шолохове – а кому могло нравится это его вознесение и утверждение в качестве первого литератора страны? – ходили и другие. О том, что, если ему надо, он тут же звонит Поскрёбышеву. Что Сталин принимает его по первому запросу. Что на Верхнем Дону идёт зверская борьба между писателем и местными высокими партийцами, которые исчезают один за другим, а Шолохов остаётся на месте.

Эти два Шолохова как бы сосуществовали, и любое руководство – писательское, издательское, партийное – знало: к этому человеку требуется особый подход.

С него просто так не спросишь.

Приехав, Лукин в очередной раз вкусил вёшенского гостеприимства, включавшего традиционные шолоховские розыгрыши и шутки. Помимо звучного имени Юрбор Лукин в этот раз получил должность «завкипа» – заведующего кипятком.

Часть вычитанных глав Шолохов ему передал, но финала романа гость так и не дождался. В какой-то момент Лукин взмолился:

– Михаил Александрович, вы понимаете, я не могу уехать, не узнав, чем же всё это кончается!

И вдруг первый Шолохов преобразился.

– Вот ты у меня пожил здесь две недели, – сказал строго.

 – И я тебя ни разу не видел в нижнем белье. И ты меня вроде бы тоже. Почему же ты хочешь, чтобы я щеголял перед всеми в таком виде?

Многие страницы Шолохов переписывал десять и более раз. Лукин видел эти черновики – где на листке ни одного живого места.

Так и не завершив книгу в 1939 году, Шолохов перенёс работу в 1940-й. Ещё один зимний месяц доделывал её. Получилось 14 лет труда.

Завершил – и сам поехал в Москву.

29 января 1940 года Шолохов написал письмо.