Добавлю, что грабители, убегая, бросили на месте преступления несколько алмазных буров, долото для работы по стали, три лома, комбинированный гаечный ключ и резец. Подобного арсенала бандитам вполне хватило бы, чтобы прожечь или прорубить дыру в шкафу, оставшись незамеченными с улицы. Языки пламени или искры, высекаемые при разрезании металла, потонули бы в свете лампы, направленном в сторону витрины.

Тем вечером, в тишине нашей гостиной на Бейкер-стрит, мне казалось, что события предыдущей ночи были страшным сном. Между тем Холмс продолжал свой рассказ: утром полицейские по срочному вызову отправились в дом на Гроув-стрит — это примерно в миле к востоку от места перестрелки.

В комнате второго этажа, на матрасе, насквозь пропитанном кровью, лежал мертвый молодой человек. Им оказался Георг Гардштейн, русский анархист, один из тех, кто стрелял накануне в полицейских. Во время схватки с Чоутом он получил от своего товарища случайную пулю, предназначенную констеблю.

— Гардштейна наверняка повесили бы, — философски произнес Холмс, оборачиваясь ко мне, — но его друг избавил нас от лишних хлопот.

В карманах умершего нашли обойму с семью пистолетными патронами калибра семь и шестьдесят пять сотых миллиметра, сверло, газовые клещи, защитные очки для сваривания металла и ключ от нового замка, который преступники навесили на заброшенный дом, чтобы нежеланные гости не мешали их работе.

— Железные улики! — ободряюще произнес я.

Тонкие губы Холмса скривились.

— Однако не самые интересные. Что действительно любопытно, так это найденная в той же комнате скрипка и небольшая картина маслом — довольно искусно написанная сцена парижской жизни.

На обороте значится имя, которое нам небезызвестно.

— Гардштейн писал сам или же был коллекционером?

Холмс снова покачал головой и вздохнул.

— В последние годы я взял себе за правило время от времени заглядывать в политические клубы Стенни и Уайтчепела в качестве молчаливого слушателя. Из тамошних завсегдатаев почти никому не доводилось видеть Георга Гардштейна, действовавшего, как и большинство анархистских главарей, под конспиративным именем. Его настоящая фамилия — Муронцев. Он бежал из Варшавы, где прославился не столько как революционер, сколько как грабитель и убийца.

— Так кто же автор картины?

Холмс выпрямился и зевнул.

— Этот человек, Ватсон, — не чета Муронцеву и ему подобным. Он, вероятно, будет вершить судьбы народов, если однажды революция возведет философию анархизма или коммунизма на престол европейской мысли. При упоминании его имени трепещут короли, цари и кайзеры. Своих соратников он способен вдохновлять и на политические споры, и на кровопролитие. Это Петр Пятков, известный в анархических кругах как Художник.