Кажется, слова для примирения я выбрал все же не очень…

И когда я совсем уже решил, что сейчас меня пошлют, отец вдруг хмыкнул:

— Ну, и что там у вас с Морель?

— А что у нас с Морель? Вроде бы, все хорошо, ее дядя изменит показания…

— Насколько я помню, против твоей Кассандры не только показания ее дядюшки, но и артефакты со следами ее силы! — Очень Противным Голосом заметил отец.

И меня отпустило. Таким голосом он с чужими не говорит. И когда по-настоящему зол — тоже. А значит… значит, всё будет хорошо.

— А! А, так значит, ты все-таки следишь за ее делом! — Обрадовался я.

— Нет, конечно, мне абсолютно наплевать, в каком контексте будут полоскать мою фамилию!

Яд в этой фразе сочился из каждого звука, и я поспешил прикрутить фонтан радости, чтобы не бесить отца.

— Да он эти артефакты выкупил у перекупщика, которому Кэсс их сдавала! А перекупщик не имел права приобретать артефакты с рук, вот он и уперся, что не в глаза этих побрякушек не видел, кто станет свидетельствовать против себя? Пап… а ты только за одним делом Кэсс следишь, или за обоими? Ну, чего ты молчишь, пап?

— Я не знаю, что тебе сказать, сынок.

И по отцовскому тону, по этому непроизвольно вырвавшемуся “сынок” я понял: не только следит; он читал показания.

— Ну, кто бы мог подумать, а? Ты не представляешь, как обидно!

— Ты про то, что он считал вас всех придурками?.. — осторожно уточнил отец.

Я досадливо поморщился:

— Да нет! Ну, считал и считал, он же этого и не скрывал никогда — с его мозгами имел право. Просто… Он же заявил, что он для нас чем-то вроде мальчика на побегушках был! А это же вообще не так и не правда, мы же считали себя его друзьями, и его — нашим другом, а он… Ну как так-то, а, пап?!

Тяжелый вздох в трубке был мне ответом:

Жизнь переменилась как-то настолько стремительно, что мне казалось я только глазом моргнула. Хотя прошло несколько недель, и за окном уже вовсе не зима, а очень даже весна (пока еще неуверенная, но вполне себе обозначенная!). Более того за окном поменялось не только время года, но еще и вид. Наши окна по-прежнему выходили на кампус, но совсем с другой стороны, за академической оградой.

Проговаривать это про себя было все еще немного странно и ужасно приятно.

Мой любимый чайник покинул подоконник общежития и переехал в маленькую, но ужасно уютную (большей частью потому, что отдельную!) квартирку буквально через дорогу от академии. Ну и я с чайником переехала. Ну и Вив, который эту квартиру для нас (мамочки, опять это слово!) нашел.

Пришел как-то разбубнился, что он устал и он бедный котик, которому я отлежала уже все, что можно, выложил бизнес план из наших совместных финансов и заявил, что мы можем позволить снимать себе квартиру.

Я не нашлась, что на это возразить. Потому что бедный котик же и отлежала.