Где нужно думать о том, на что завтра купить продукты, где пьянки и драки — обыденность, а воровство для многих единственный способ выжить. Я не осуждала никого, какое право я имела? Меня саму волновало только то, что будет с сыном после рождения, и порой я думала, что и сама могла бы пойти на крайние меры, если бы мы остались в безвыходной ситуации.

А теперь, когда так легко стало не думать о завтра, я растерялась. Разучилась уже, жить не заботясь о хлебе насущном, не продавать что-то свое ценное, чтобы было чем платить по счетам. От этих мыслей хочется прочь, и я поднимаюсь со скамейки, и снова иду дальше.

 — Все хорошо, сынок, наверное, это к лучшему, что папа снова есть в твоей жизни. И заботится о тебе. И обо мне тоже…

Мы гуляем еще минут пятнадцать, когда я понимаю, что первая прогулка затянулась. Оглядываюсь, пытаясь понять, куда меня занесло на автомате, но вокруг только однотипные многоэтажки, построенные не так давно. Этот район я знаю очень плохо, мы с Марком никогда не выбирались в эту сторону, поэтому пытаюсь понять в каком направлении мне двигаться обратно.

Пока вглядываюсь в номера домов, Коля начинает хныкать, и словно в ответ на его голос, я ощущаю прилив.

Без часов понимаю, что пришло время кормления, но на улице слишком холодно, придется терпеть до дома. Достаю сына из коляски: — Сейчас, малыш, посмотрим на карте где мы находимся и если далеко, вызовем такси, чтобы добраться домой побыстрее. Потерпи чуть-чуть. Я заглядываю внутрь коляски, потом наклоняюсь вниз, чтобы понять, где сумка с телефоном, но ее нет. Неприятный озноб бежит по позвоночнику: когда я видела ее в последний раз? Получается, что на лавочке в парке, я тогда положила еще ее рядом с собой… и, видимо, занятая мыслями, совсем о ней забыла.

О, черт! Коля уже плачет вовсю, я пытаюсь укачать его на руках и судорожно думаю, что же делать: я даже примерно не помню, где этот чертов парк, не говоря уже о нашем доме, да и не представляю, как идти, толкая одной рукой коляску. И не позвонить никому, без телефона, если только одолжить у кого-то из прохожих. Но единственный номер, который я знаю наизусть — это моего мужа…

Просыпаться совсем не хочется. Я готов всю оставшуюся жизнь провести в этой полусонной неге, ощущая такое забытое тепло жены.

Забытое, но в то же время, она словно часть меня. Будто вчера, когда мне наконец, было позволено прикоснуться к ней по-настоящему, важная частичка меня вернулась обратно. Сердце. Это было мое израненное истосковавшееся сердце.

Внутри до сих пор все горит от воспоминаний о вчерашней ночи и даже в таком еще, не до конца пробудившемся состоянии, я понимаю, что дискомфорт в паху совсем не связан с мужской физиологией и ранним утром. Нет, все дело в том, что я до сих пор чувствую ее нежную кожу на кончиках пальцев.