Словно чрезвычайно красочный и реалистичный сон, после которого не сразу понимаешь, спишь ли еще или уже проснулся.

– Очнулась! – раздался рядом радостный возглас.

Я с трудом повернула голову. Прищурилась, фокусируя взгляд.

– Мама, – едва слышно выдохнула я.

Лицо матери, бледное от переживаний, озарилось улыбкой. Она ласково положила свою руку на мою, лежащую поверх тонкого больничного одеяла.

– Ты очнулась, – повторила она. – Какое счастье!

– Где я? – слова царапали пересохшее горло.

– В больнице. – Мама другой рукой прикоснулась к моему лбу.

От этого с детства знакомого жеста мои глаза опасно увлажнились. Именно так мама проверяла, нет ли у меня температуры.

По всей видимости, все было в порядке, потому что я услышала вздох облегчения, сорвавшийся с губ матушки.

– Как же ты нас всех напугала! – посетовала она. – Ты представить себе не можешь!

– А что случилось? – спросила я и тут же закашлялась.

Матушка строго шикнула на меня, запрещая говорить. Потянулась за бутылкой с водой и стаканом, которые стояли на столике рядом.

Я долго пила, захлебываясь от жадности. Затем, изнеможенная, опять откинулась на подушки.

– Что со мной случилось? – уже тверже повторила я вопрос.

– Ты упала в траншею, которую вырыли на месте проведения ремонтных работ, – печально сказала матушка. – Сильно ударилась и получила черепно-мозговую травму.

Я осторожно подняла руку и потрогала голову. Скривилась, наткнувшись на повязку.

– Ну вот, значит, все-таки мозги у меня есть, – неловко пошутила я. – Если травма черепно-мозговая.

Я думала, что хоть немного разряжу ситуацию и заставлю маму рассмеяться. Но ошибалась. Она горестно вздохнула и покачала головой.

– Нет у тебя никаких мозгов, – сказала она. – Нет и не было никогда! Удивительно еще, как Влад тебя терпит. Если бы не он…

И на меня полилась привычная речь о многочисленных достоинствах несчастного Влада, без которого я бы уже давным-давно пропала.

Я не собиралась спорить. По прошлому опыту знала, что это бесполезно. Лишь, напротив, разозлю маму пуще прежнего и удлиню срок экзекуции. Обычно она уставала восхвалять моего жениха минут через пять монотонного монолога. Но если я делала хотя бы слабую попытку возразить ей – то речь занимала никак не меньше получаса.

Я попыталась было нырнуть в спасительное отупение, которое всегда помогало мне пережить эти тягостные минуты. Но на этот раз никак не могла в должной степени отрешиться.