Любой боец, заступающий в караул, знает, что проникновение на объект маловероятно. Вчера ночью шел мокрый снег. Часовой понадеялся на «звуковую сигнализацию» и спрятался под навес у хозяйственных построек. Диверсанту же снег был только на руку.

– Капитан, вы что же, считаете, что на объект проник совершенно посторонний человек? – отстаивал свою версию контрразведчик. – Откуда же он все знал?

– Я думаю, что диверсию совершил один из приходящих инструкторов. Больше некому.

– А где находился диверсант во время бомбардировки? Неужели он успел обратно под забором проползти? – вновь вступил в беседу Колесников.

– Я осмотрел следы у забора и могу с уверенностью сказать, что назад никто не проползал. Единственное место, где бы, например, я залег на время бомбежки, – это свалка за хозяйственным двором. Рискованно, конечно, зато под завал не попадешь.

– Потом у агента было несколько минут, чтобы в наступившей суматохе беспрепятственно скрыться через обвалившийся забор.

– А если бы забор остался на месте?

Николай Егорович развел руками: дескать, вопрос не ко мне. Я – не диверсант.

Закончив совещание, Морозов оставил у себя в кабинете своих заместителей и Лоскутова.

– Задачу по проведению рейда на объект «Посох» с нас никто не снимал и не снимет. Конвой в Англию отходит двадцать восьмого, значит, у нас для формирования отряда остались считаные сутки. Капитан, сколько погибло из отобранных вами кандидатов?

– Я не считал, товарищ генерал. Дело ведь не в том, сколько погибло человек и сколько осталось. Предательство в отряде полностью изменило расстановку сил.

– Если я не ошибаюсь, несколько минут назад ты утверждал, что в отряде изменника нет.

– Я и сейчас могу это утверждать: немецкого агента в отряде нет, но сам по себе отряд перестал быть боеспособной единицей. И дело не в бомбардировке. Сейчас идет война, и люди к смерти товарищей привыкли. К измене не привыкли.

Лоскутов не выдержал и, не спрашивая разрешения, закурил.

– Сейчас в отряде каждый видит в каждом вражеского агента. Все знают, что бомбардировку подготовил кто-то из своих, а кто именно, неизвестно. Как с таким настроем им идти в рейд? Никак. Отряд в настоящее время деморализован и как боевая единица, ни в целом, ни по частям, для разведывательной работы не годится.

– Я дополню мысль Лоскутова, – заявил Рогожин. – Пока мы не выявили вражеского агента, у нас под подозрением должен быть каждый боец 106-го отряда. Каждый! Если окажется, что у нас в рейд просочился изменник, с нас Москва головы поснимает.

– Где мы возьмем людей? – скептически спросил Колесников.

– С миру по нитке – нищему рубаха! – коротко, емко и понятно обрисовал выход из сложившегося положения Морозов.