– А до войны ты что, барствовал, что ли? Или мог про советскую власть сказать то, что думаешь? То же самое все и было. И после войны все то же самое будет. Только до войны ты был колхозник, человек без паспорта и зарплаты, а сейчас ты солдат – куда партия послала, там и помирай. Но ты не горюй, Жук, я кое-что припас. Вырвемся отсюда – отметим.

– Лука, между нами, скажи, куда нас командир поведет? До Мурманска ведь пешком и за год не дойти.

– А ты куда-то спешишь? И я не спешу.

Пока Лоскутов отдыхал перед дальним походом, а двое белорусов у его «спальни» трепались «за жизнь», моряки в доке нашли банку белой краски.

– Надо бы нам кораблю новое имя дать, – предложил Мазур. – Предлагаю присвоить подводной лодке имя геройски погибшего нашего товарища – лейтенанта Коломийца.

– Нет! – дружно возразили десантники. – В честь Монгола надо назвать корабль. Если бы не он, не прорваться бы нам к замку, все бы на батарее полегли.

Нанести надпись доверили Гагину. Волнуясь от важности порученного задания, Сергей Гагин вывел на ходовой рубке: «им. тов. Монгола».

– Что-то не то, – увидев название, усомнился Носков. – У Монгола ведь фамилия была. Белкин или Барсуков, как-то так.

– Ну и что! – запальчиво возразил Гагин. – У товарища Сталина тоже фамилия есть…

– Заткнись, щенок! – рявкнул на него Мазур. – Как написал, так и будет!

Разозлившийся на всех Гагин ушел в дальний конец дока и оставшейся краской вывел на стене неприличное слово. С этого момента в замке началась неконтролируемая эпидемия вандализма: каждый из моряков и краснофлотцев пожелал оставить о себе памятную надпись.

В доке, на сырых скользких стенах, писать было неудобно, так что основные художества «украсили» стены на первом этаже и в торжественном зале. На стенах писали кто чем мог: остатками краски, головнями из кухонной печи, штыками по штукатурке. На том месте, где в торжественном зале висел портрет Гитлера, кто-то намалевал похабный рисунок, оскорбляющий фюрера как мужчину.

– А командир, когда увидит, не будет ругаться? – перешептывались между собой краснофлотцы. И сами себя успокаивали:

– Чего немецкие хоромы жалеть? Пусть, сволочи, знают, что мы о них думаем.

В половине пятого утра затопили понтон, преграждающий выход из дока. Свежая океанская волна проникла в бассейн, и подлодка закачалась у пирса, вмиг превратившись из безжизненного железного короба в боевой корабль.

«Скорей бы! – глядя на нее, думал каждый боец. – Скорей бы на волю, прочь из этой мышеловки! Там, в море, хоть и потопить могут, но там – свобода! Там не давят непомерным грузом стены вражеского замка и нет скученного пространства подземного дока, в котором ощущаешь себя как в могильном склепе».