Хватило одного взгляда по возвращении домой — и из холодильника была добыта бутылка водки, на плиту поставлена кастрюля с водой под пельмени, Дениса усадили за кухонный стол и сказали: «Рассказывай».

Рассказал. Потому что еще не верил окончательно. Мало ли что за специалист этот Амир. Может, вообще, анализы перепутали. Бывает же такое.

А потом были два месяца затеянной Батюшко-старшим череды всевозможных обследований, которые лишь подтвердили первоначальный страшный и безнадежный диагноз.

Валентин Денисович еще кому-то звонил, и с кем-то совещался, и что-то говорил про клинику в Израиле.

«Ты еще струю бобра предложи!» — жестко осадил отца Денис. Он в то время был вообще неприятен для окружающих — срывался, грубил. А потом поехал на кладбище.

Он не плакал, когда мамы не стало, — скорее всего, не осознавал полной меры горя, что постигло. И единственный раз — тогда. Под проливным дождем, захлебываюсь им и слезами. И повторяя только один вопрос.

За что?

Денис Батюшко не позволил себе отказаться от мечты стать андрологом. Нет уж, он этого хотел, и никакие собственные диагнозы не заставят свернуть с выбранного пути.

Типично мальчишеская самоуверенность.

Как же потом было трудно. Больно и трудно. Помогать, давать надежду, лечить и излечивать в конце концов. И вот кто-то очередной стал наконец отцом. А ты — нет. Никогда.

Первые пять лет были самые трудные. Потом привык. И боль притупилась, спряталась. И даже к прозвищу Батя, которое казалось ему теперь полной издевкой, он заново привык и не дергался. А слава Бати все росла и ширилась. Дэна несколько раз звали в клиники ЭКО и даже в целый какой-то репродуктивный центр с приставкой «федеральный».

Отказывался. Понимал, что если вокруг него каждый день будет только это: вопросы репродукции, бесплодия и все, что им сопутствует, — то не выдержит. Лучше тут, так. Поликлиника и стационар обеспечивали Денису широкий круг решаемых вопросов, но тему бесплодия он не упускал из внимания никогда. Читал исследования, был в курсе всех новых технологий. Не следить за этим было выше его сил. Видимо, он мазохист.

Когда Денис вышел из машины и привычно оглядел дома вокруг, ему пришла в голову парадоксальная на первый взгляд мысль.

Все эти окна — они живые. Окна грустят, смеются, плачут, думают.

А его окна молчат. Он только сейчас это понял.

* * *Оля задыхалась. Когда-то давно она услышала фразу о том, что горб есть груз прожитых лет. Тогда Оля была юна, и эти слова показались ей метафорически-поэтическими. Но теперь, когда после разрыва с Денисом весь груз, так ненавязчиво распределенный и облегченный за последние месяцы, снова лег на нее одну, Оля ощутила всю правду данного высказывания.