Анна следовала за ним, но Босх не был уверен, что она не передумает и, скрипнув шинами, вдруг не свернет направо или налево.

Но Анна не передумала, и вскоре они сидели напротив друг друга за столом в отдельном отсеке. В хорошо освещенном зале Босх в первый раз рассмотрел ее глаза. В них застыла печаль, не замеченная им раньше. Возможно, это следствие ее работы: Анне приходится иметь дело с самыми низшими формами человеческой жизни – с хищниками, нападающими на малых и слабых. С теми, кого не терпит общество.

– Сколько лет вашей дочери?

– Тридцатого будет пятнадцать.

– Она больна, не пошла в школу.

А мне почти не удавалось проверить, как она там, – весь день был занят.

– Да. Ее мать, моя бывшая жена, умерла пару лет назад. И мне пришлось отказаться от одинокого образа жизни и начать воспитывать тринадцатилетнюю девочку. Это… интересно.

– Сказать по правде, мне нравится каждое мгновение, которое я провожу с ней. Она изменила мою жизнь к лучшему. Вот только не знаю, хорошо ли ей.

– Но ведь выбора нет. Так?

– Нет. В том-то и дело. Ей приходится жить со мной.

– Не сомневаюсь, она счастлива, даже если никак этого не показывает.

Трудно понять девочек-подростков.

– Что правда, то правда.

Босх посмотрел на часы. Теперь его мучила совесть. Надо вернуться домой с лапшой хотя бы в половине девятого. Подошел официант и спросил, что они собираются пить. Босх попросил дать им то, на что уйдет меньше времени. Анна заказала половину сандвича с индейкой. А он – целый и еще суп.

– А вы как живете? – спросил он, когда они остались одни.

Анна сказала, что она уже больше десяти лет в разводе и с тех пор у нее была всего одна серьезная связь с мужчиной. Ее взрослый сын живет в районе Залива Сан-Франциско, но они редко видятся.

Она привязана к своей работе в Буэна-Виста, где трудится четыре года после того, как решила, что в среднем возрасте ей пора круто изменить жизнь. Прежде ее медицинской специальностью был аутоэротизм. Год пришлось переучиваться, после чего она занялась теми, кто совершил преступления на сексуальной почве.

Босх заподозрил, что ее решение изменить специализацию и работать с самыми отвратительными членами общества – что-то вроде покаяния. Впрочем, мало зная ее, он не стал глубже в это вдаваться.

Придется потерпеть: эту загадку он разгадает потом, если представится возможность.

– Спасибо за то, что вы сказали там, на стоянке, – улыбнулась Анна. – Большинство копов считают, что наших подопечных надо поставить к стенке и расстрелять.

– Ну, не без суда же.

Босх тоже улыбнулся, но она не увидела ничего смешного в его замечании.

– Каждый из этих людей – тайна. Я такой же детектив, как и вы. Пытаюсь понять, что с ними произошло. От рождения люди не насильники. Только не уверяйте меня, что вы так считаете.