Ее одежда никогда не мнется, а волосы всегда в идеальном порядке. Фарфоровая кожа буквально сияет изнутри.

Совершенство. Мама не любит сладкое и обожает спорт. Обладает точеной фигурой, от природы грациозна, не идет, а плывет, мягко рассекает воздух. Мужчины сходят по ней с ума. Она воплощение всего того, чем мне никогда не стать.

— Слушай, — неожиданно мрачным тоном произносит Ника. — Если бы тебе понадобилось спрятать важную вещь, куда бы ты ее положила?

— Туда, где никто не станет искать, — пожимаю плечами.

В архив нашей прокуратуры. Там непроходимые джунгли. Бумажные завалы самого черта запутают.

— А поконкретнее? — настаивает подруга.

— Зависит от размера.

Ника хмурится, недовольно морщит нос.

— Да не знаю я, — вздыхаю. — Дедушка хранил деньги в книгах Драйзера. Их бы никто не стал читать.

Впрочем, в моей семье никакие книги не стали бы читать. Маму куда больше волновали свидания, бабушку — встречи с подругами.

— Мне нужно спрятать не деньги, — многозначительно хмыкает Ника.

— Тогда что? Оружие? Наркотики?

Подруга молча забрасывает ногу на ногу и не торопится прояснить ситуацию. До чего роскошно смотрятся эти новые джинсы. Хотя на таких невероятно длинных ногах любая одежда будет выглядеть прекрасно.

Я вгрызаюсь в гамбургер и чувствую себя преступником-рецидивистом. Мать бы хватил удар, узнай она, чем дочь питается вне дома. Газировка и вредная булка. Подобное тянет на расстрел.

Не скажу, что я очень толстая. Во всяком случае, никто не показывает на меня пальцем, не кричит «какая жирная, давайте сожжем ее или сбросим с обрыва». Однако судя по взору матери, вешу не меньше центнера.

В знак протеста подставляю лицо солнечным лучам. Пусть на дворе только март, ощущаю приближение лета и новый виток унижений.

— Ты уверена, что хочешь надеть это платье? — холодно интересуется мама.

Изумленно приподнятые брови как бы намекают: стоит переодеться. Немедленно. Даже в сорокоградусную жару мне лучше нацепить скафандр. Или паранджу. Или плащ-палатку.

Пройдет совсем немного времени, и на приеме у психолога я буду вдохновенно стенать о том, как мать сломала всю мою жизнь, искалечила и изувечила нежную, ранимую душу, нанесла непоправимую моральную травму.

Ведь все наши проблемы родом из детства. Недолюбили, недобаловали, недоласкали. Об этом обожают ныть инфантильные слабаки типа меня.

— Знаешь, кто-то обыскивал мою комнату, — Ника нарушает сеанс рефлексии. — Вроде все на месте, однако ощущение странное. Подумала бы на очередную папину пассию, но вряд ли он давал ей ключи от квартиры. Трахает на стороне, в дом не тащит.

— Может, показалось? — спрашиваю изумленно.