Я вспомнил БАМЦ по голове, после которого оказался здесь, и голос Эстор, когда валился вперед, и очень медленно начал вспоминать, зачем я здесь.

Я приехал сюда, чтобы связать Роберта. Не вышло. Вместо этого он связал меня.

И поначалу медленно, а потом все быстрее и быстрее, нарастающим вихрем горьких воспоминаний и злости на свои куриные мозги, я вспомнил все.

На несколько долгих, но запоминающихся секунд меня захлестнул гнев, и я затрясся от злости. Я попытался, стискивая зубы, разорвать связывавшие меня путы. Я несколько раз перекатился по ковру, подергал руками и ногами, но, разумеется, ничего не произошло, не считая того, что теперь я лежал в трех футах от прежнего места, а голова разболелась еще сильнее.

Что ж, ладно. Грубая сила не помогла. И, судя по всему, думать у меня получалось не слишком хорошо. Оставалось молиться, а молитва по сути есть разговор с самим собой; от меня же в последнее время тоже не слишком много прока. Тогда что?

И странное дело – к счастью, вскоре выяснилось, что осталось одно, последнее – чистое, глупое и незаслуженное. Удача.

И Удача, крадучись, вошла в комнату, где я лежал.

– Декстер! – прошептал знакомый голос, и я, морщась от боли, повернул голову в сторону двери.

Эстор стояла в проеме темным силуэтом на фоне яркого света из соседней комнаты. На ней было что-то вроде пеньюара из белого шелка со светло-синей завязкой почти у шеи. На цыпочках она подошла и присела на корточки рядом со мной.

– Ты зашевелился, – прошептала она. – Ты в порядке?

– Нет, – прохрипел я. – Голова болит, и я связан.

Эстор не обратила на это внимания.

– Он тебя здорово ударил, – сообщила она все так же тихо, спокойно. – Бейсбольной битой. И маму ударил, тоже сильно. Она до сих пор еще не шевелилась. – Она положила руку мне на лоб, потом отняла ее и кивнула. – Я не знала, что он это сделает. Я думала уже, что ты умер.

– Умру, – заверил я. – И ты тоже, если меня не развяжешь.

– Меня он не убьет, – возразила она, и в ее голосе зазвучала странная, незнакомая, самодовольная уверенность. – Роберт меня любит.

– Эстор, Роберт не любит никого, кроме самого себя. И он уже убил двоих людей.

– Он сделал это ради меня, – заявила Эстор. – Чтобы мы могли быть вместе. – Она гордо улыбнулась, явно довольная собой, и в моей раскалывающейся голове возникла странная, неожиданная мысль: она ведь прикидывает, не оставить ли меня связанным ради ее Роберта. Немыслимо – но она явно об этом думала.

– Эстор, – начал я. Увы, это вышло у меня в лучшем стиле Недовольного Папочки. Для разговора с Эстор эта интонация подходит хуже всего, и она тряхнула головой и снова насупилась.

– Это правда, – сказала она. – Он убил их потому, что любит меня. По-настоящему любит.

– Он убил Джекки, – напомнил я.

– Я знаю. Извини.