Родился в липкой луже крови…

Я зажмуриваюсь, открываю глаза и снова оказываюсь здесь и сейчас, в трейлере у Джекки, а не в том ужасном липком аду – то было давным-давно и далеко отсюда, и нет причины вспоминать эти кошмарные трехдневные роды. Никакой причины…

Вот только пахнет здесь так же. Холодным, настырным запахом ржавой меди. Запахом крови.

Я встряхиваю головой и говорю себе, что это не так. Невозможно. Наверное, это запах жареного мяса, и ледяной воздух из кондиционера, и дурные воспоминания из-за напряжения и душевного раздрая, и все это пройдет, но снова будет хорошо, если я буду контролировать дыхание и напомню Декстеру, что он уже взрослый и никогда больше не окажется в жуткой холодной камере с липким красным полом.

Я говорю себе, что все именно так, как и должно быть, и что не может все быть Так Неправильно, и делаю еще один шаг внутрь – и запах не исчезает, а даже усиливается, и моя память воет и бьется о стены моей телесной оболочки, уговаривая лететь, бежать прочь, пока я жив и в своем рассудке. Но я отталкиваю эти призраки и делаю еще шаг, и еще, до тех пор, пока не вижу, что на диване ничего такого нет, и обхожу диван и холодильник и заглядываю в спальню, и…

Она лежит у ножки кровати, закинув одну руку за голову и неестественно вывернув другую.

Золотистые волосы разметались вокруг головы так, словно она упала с большой высоты, и та половина этих волос, что ближе ко мне, насквозь пропиталась темной густеющей жижей, и я, борясь с желанием бежать прочь от этого жуткого красного, пахнущего медью месива, делаю еще шаг вперед и смотрю вниз, уже ни на что не надеясь.

Она не шевелится. Она никогда уже больше не пошевелится.

Ее лицо бледно и чуть искажено выражением усталого страха, и она смотрит на меня подернутыми пеленой, неморгающими глазами. Смотрит, но не видит, и она больше никогда не моргнет, и не заплачет, и ничего не увидит.

Ничего не увидит своими прекрасными фиолетовыми глазами.

Не знаю, как долго я стоял, глядя на безжизненное тело Джекки. Казалось, целую вечность. Разумеется, смысла в этом не было никакого: глядя на то, во что она превратилась, я не мог вернуть ее, не мог даже убрать обратно в ее тело эту отвратительную лужу липкой крови.

Да и не могу сказать, чтобы мертвой она мне нравилась.

Но это случилось. Она умерла, умерла безвозвратно. Смерть заволокла серой пеленой ее глаза цвета лаванды, и эта бесповоротность, эта окончательность причиняли мне такую боль, какой я еще никогда не испытывал.

Не подумайте, что я сентиментален, вовсе нет. Сентиментальность, я думаю, требует наличия в душе хоть чего-то человеческого. И все же переполнявшие меня чувства казались невозможными для меня обычного.