Так что не факт, что на выходе нас не покрошат в капусту… Не наговорила ли я лишнего, задав вопрос о клинке, надо ли было демонстрировать свою осведомленность? Теперь не вернешь уже ничего, конечно…

Я пошла первой, понимая, что в любом случае шансов у меня будет немного, так есть ли смысл прятаться? Сидевшие в баре Витины охранники окинули меня недобрыми взглядами, но с места не тронулись. Самым страшным оказалось миновать их и подставить спину. В этот момент может произойти что угодно, и уже никак не повлияешь, не изменишь, не перерешишь. Я почувствовала, как стала мокрой спина под платьем, как на лбу выступила испарина – оказывается, умирать страшно. А ждать смерти – еще страшнее, просто невыносимо…

Только оказавшись на улице и дойдя до машины, я поняла, что все. Все кончилось, я выиграла, осталась жива, сейчас уеду отсюда и забуду этот день, как страшный сон. Опираясь на капот руками, чтобы не упасть от навалившейся слабости, я увидела, как из ресторана выходит Савва, садится в свою машину, но с места не трогается, ждет, пока поедем мы. Грамотный…

– Садитесь, Александра Ефимовна. – Никита открыл мне дверку, я, пошатываясь, дошла и села, чувствуя, что совершенно раскисаю. Так бывало всегда после жесткого самоконтроля – стоило немного его ослабить, как организм совершенно отказывался мне подчиняться.

Едва Никита завел двигатель, как я разрыдалась, уткнувшись лбом в колени.

– Ну, Александра Ефимовна, это не дело, – проговорил Никита, одной рукой ведя машину, а другой гладя меня по голове. – Если вы так каждый раз рыдать будете, то сил не останется. Все ж хорошо кончилось! Я сам, признаться, на выходе труханул – а ну, думаю, в спину шмальнут, и поминай как звали? А я вчера Тинке предложение сделал.

– Молодец, – прорыдала я.

– А она, как вы и говорили, обрадовалась. Аж засветилась вся. Чудной вы народ, бабы…

Никита привез меня домой. Я, правда, упиралась и ехать не хотела, но он не стал слушать, заблокировал двери и повез в поселок.

Там со вчерашнего дня все были на иголках, и первое, что сказал мне вышедший на шум машины во двор папа, было не очень приличное выражение, характеризовавшее меня как непутевую дочь. Я пропустила это мимо ушей – от сарая, бросив на землю шест-бо, ко мне шел Акела, голый по пояс. От его разгоряченного тренировкой тела на легком морозце валил пар. Он подошел и остановился в трех шагах, наклонил голову:

И я увидела бессонную ночь, которую он провел, тревожный день, когда не мог дозвониться… Мне вдруг стало так стыдно за себя вчерашнюю, что захотелось убежать и спрятаться. Я заставила волноваться двух любимых людей, волноваться из-за пустяка – из-за моей уязвленной гордости.