Лицо ее стало озабоченным.

— Если ты переживаешь, что с твоим другом что-то не так, то не переживай. Он хоть и ранен, ушибся, как ты, но жив. Ему ничего не угрожает.

— Я тебе верю, Мариам, — кивнул я. — Просто хочу посмотреть на него.

Девушка торопливо покивала и больше ничего не сказала. Вместо этого она направилась к сундуку. Открыла, принялась в нем копаться. Потом достала какую-то одежду и вернулась.

— Вот. Отцовская рубаха и шаровары, — присела она рядом. — Не знаю, будут ли тебе в пору, но пока твоя одежда не высохнет, ты…

— Спасибо, — я принял одежду.

Положил себе на колени.

Потом глянул на Мариам. Девушка несколько мгновений совершенно бесхитростно разглядывала мое лицо. Когда поняла, что я это заметил, робко отвела взгляд.

— Давай я выйду. А ты переоденешься, хорошо? — заговорила она торопливо и очень смущенно.

— Хорошо, — улыбнулся я.

Девушка быстро встала, поправила платье и вышла из комнаты. Исчезла за занавесью, которой закрывали вход.

Хотя голова болела, я все же заставил себя встать. Тут уже не до беспокойства за собственное здоровье. Я должен был узнать точно — Призрак ли тот «друг», о котором говорила Мариам.

Узнать и решить, что делать дальше. Разработать план действий. План, что мне делать с этим «другом» и как можно скорее вернуться на советскую сторону. На заставу.

Одежда, и без того мешковатая, оказалась мне велика и одновременно… мала. Все дело в том, что шаровары были короткими, но достаточно широкими. А вот рукава рубахи, напротив, болтались по самые кончики пальцев.

Недолго думая, я просто подвернул их, чтобы не мешались.

Потом аккуратно, борясь с головной болью, болью во всем теле да еще и тошнотой, пошел к выходу из комнаты.

Мариам вернулась почти сразу. Причем была она бронзовая, как статуя, а еще не решалась смотреть мне в глаза.

То ли подсматривала, зараза маленькая, то ли еще что?

Впрочем, меня это особо не смутило.

— Пойдем, — сказала она, стараясь не встречаться со мной взглядом. — Я покажу тебе, где твой друг.

Мы перешли в другую комнату. Насколько я понял — в женскую часть дома.

Комната была меньше, беднее. Земляной пол здесь не покрывали цветастые паласы, лишь грубые циновки из речного камыша.

При каждом шаге они суховато шуршали под ногами.

У дальней стены, в нише, где хранили нехитрые женские пожитки — мотки шерсти, иголки, лоскутки яркой фабричной ткани для платьев — теперь лежал он. Мой «друг».

Положили его не на циновки, а на невысокий деревянный настил, покрытый тонким, вылинявшим до серости одеялом. Под голову сунули жесткий валик из свернутой домотканой материи. Это была жертва гостеприимству и обстоятельствам.

«Друг» лежал на боку, лицом к стене.