Мы одни в его доме, в спальне, и он может сделать со мной, что захочет. Его рука спускается на мою шею. Поглаживает там, где трепещет пульс.

— Я не мальчишка. Мне достаточно одной постоянной женщины, — его голос немного проседает, словно тоже простужен. Сильная рука спускается ниже, дергаюсь, распахивая глаза, когда Роман начинает расстегивать пуговки пижамы. — Тихо, — голос низкий, тон приказной.

Я в каком-то ступоре смотрю, как он раздевает меня, расстегивая последние пуговицы. Меня словно сковало. Еще никогда он не был так волен, еще никогда ни один мужчина меня не раздевал. И я ненавижу его и себя за то, что, несмотря на страх и отвращение, мое дыхание учащается и так по-новому тянет внизу живота.

— Вот так, видишь, какая ты отзывчивая. Зачем сопротивляться? — распахивает пижаму, обнажая грудь. Мои руки взлетают вверх, пытаюсь прикрыться, но он ловит их, удерживая. Соски моментально наливаются от прохлады, по коже прокатываются мурашки, а щеки начинают гореть от стыда. — Такая настоящая, натуральная девочка.

Прикасается пальцами к ключицам, обрисовывая, ведет ниже к груди, и я вновь пытаюсь прикрыться и запахнуть пижаму.

— Елизавета! — повышает голос. И мои руки безвольно повисают. Вновь зажмуриваюсь, когда его пальца обводят мои соски. Потому что мне страшно и хорошо одновременно, потому что моему телу нравится, оно горит, и тянет приятной истомой, хочется выгнуться, чтобы получить больше ласки, хочется с силой сжать ноги и кусать губы. А еще хочется рыдать.

Всхлипываю, когда он сжимает сосок пальцами и немного вытягивает. Слезы щиплют глаза. Потому что это все ненормально. Внутри поднимается злость, и, когда пальцы Романа обжигают другой сосок, я выставляю руки и со всей силы отталкиваю мужчину от себя.

— Не надо! Я не хочу. Не трогай! — пытаюсь кричать и морщусь от боли в горле. Быстро запахиваю пижаму, обнимая себя руками. Мне нужно бежать от этого мужчины, иначе я стану такой же бездушной и извращенной. Роман отступает, проходится по комнате и останавливается возле окна спиной ко мне. — Отпусти меня, — молю я, пытаюсь бороться со слезами. — Я не могу так… по расчету. Ну не могу!

— Нет, — бездушно отрезает мужчина. Калинину чужды жалость и сострадание.

— Я твоя собственность?

— А как ты хотела? — иронично усмехается, разворачивается ко мне. От его улыбки мороз по коже. — Думала, все, что я тебе даю, просто так? — обводит руками комнату.

— Я думала, это… — не договариваю. Калинин не знает, что такое любовь. Сплошной расчет, цинизм и холодный разум. — Я уже ничего не хочу… — отхожу от него подальше.

— Ты будешь рядом делать все, что я пожелаю, пока не перестану нуждаться в твоих услугах, — отрезает, словно я его собачонка. — Мы уже помолвлены! Я заявил о тебе общественности.