Я довольно много знаю о концентрации внимания, все-таки внимание – один из важнейших инструментов магии; сам я, можно сказать, еще начинающий, но вокруг меня всегда хватало настоящих мастеров. Однако прежде я и вообразить не мог настолько полной концентрации, так решительно отменяющей все, кроме единственного объекта, что поневоле начинаешь опасаться исчезнуть навсегда вместе со своим домом, площадью, где он стоит, соседними улицами, Старым и Новым городом, Соединенным Королевством материком Хонхона, на котором вся эта красота размещается, и окружающими его морями – только потому, что какая-то рыжая тетка забыла о вашем существовании. Ей стало не до того.

Наконец она склонилась над Гэйшери, взяла его за грудки, встряхнула так, что голова со стуком ударилась о черепицу, и сказала, не то чтобы очень громко, но так яростно, что даже сторонний свидетель в моем лице едва не наложил в штаны:

– Не смей нарушать договор!

Гэйшери тут же открыл глаза и улыбнулся, как человек, впервые проснувшийся рядом с возлюбленной. Или как ребенок, которого разбудила мать. Или как только что воскрешенный мертвец, каковым он, строго говоря, и являлся.

– Дайшечка, – сказал он. – Не серчай на меня, дружище. На этот раз не нарочно. Просто немножко не рассчитал.

Сейчас у него был всего один голос, такой глубокий и бархатный, что, будь моя воля, сутками его слушал бы. И ничего другого бы не желал.

– Знаю я твое «немножко», – отмахнулась рыжая. – Вечно у тебя так: пошел на мельницу за мукой, по дороге три усадьбы прогулял. Ну и будешь теперь валяться до ночи, как лесной скархл после попойки в городе, кто ж тебе виноват.

– Я должен был исправить одну ошибку, – объяснил ей Гэйшери. – Не скажу, какую, самому теперь стыдно. Тебя при этом не было, вот и хорошо. Ненавижу жить виноватым. Надо сразу все исправлять.

– Чучело ты, – вздохнула она. – Чучелом родился, чучелом и помрешь. Пойду отсюда, пока тебя не прибила, руки чешутся. Будешь возвращаться – прибавь к тому дню, когда убежал к Сотофе как минимум сутки, дай мне остыть.

– Да ради тебя хоть полгода.

– Я тебе дам полгода! – рыжая поднесла к его носу маленький загорелый кулак, и оба расхохотались, да так, что от их смеха загорелось проплывавшее над крышей облако.

Я зачарованно уставился на этот небесный пожар, а когда облако погасло и осыпалось на наши головы золотым пеплом, рыжая уже обнимала леди Сотофу и что-то шептала ей на ухо, а та, улыбаясь, кивала. Обе при этом почему-то с заговорщическим видом косились на меня. Я открыл было рот, чтобы сказать… честно говоря, сам не знаю, что я собирался сказать этой рыжей. Может быть, просто поздороваться. Или запоздало ответить, что я не брал ее сердце, но если очень надо, могу отдать свое. Или спросить, кто она такая.