Но все эти многочисленные порезы — ерунда, как только все стихает, ты пытаешься понять: цел ли твой позвоночник?

То же я чувствую сейчас. То же самое… Вдыхаю стекло, жую стекло, ощущаю его кожей и думаю о том, смогу ли я когда-нибудь двигаться? Жива ли я еще?

Тарский ведь меня… Он сказал, что мы никто, разойдемся и никогда не сможем видеться.

Не осознавая, что творю, врываюсь обратно в гостиную. Терять уже нечего.

Хочу выплеснуть эмоции. Надеюсь избавиться хоть от малой их части.

В то время как я дышать полноценно не способна, Гордей нерушимо стоит у окна. Света в помещение критически мало, чтобы детально все разглядеть. Он ведь разбил лампу, а потолочные светильники выключены.

Спиной ко мне находится, но затянутое полумраком пространство как будто дышит опасностью. Жду, чтобы глаза хоть как-то привыкли к скудному освещению. И как только это происходит, понимаю, что он курит. Никогда не курил, а тут непонятно даже, из каких закромов добыл сигареты.

Легче ему? Помогает?

Пересекаю помещение и сердито бью кулаками каменную спину. То ли я такая слабая, то ли Тарский нечто подобное ожидал — ни на сантиметр не двигается, нерушимая скала.

Когда я в сердцах чертыхаюсь, медленно оборачивается. Сейчас выглядит больше и шире. Как будто его тело увеличилось в объемах, чтобы сдержать атаку. Внешнюю или все же внутреннюю?

— Смотри, что ты наделал! — кричу на разрыве чувств.

— Что? — он же отзывается слишком спокойно, словно только этого и добивался. Будто все, что чувствует, зашил в себе и успокоился. Он сильный, держит. А я больше не могу. Так он еще и подталкивает: — Что?

— Я в тебя влюбилась!

Пошатывается, словно эти слова все же производят на него какой-то эффект. Но какой?

Для меня это оказалось страшнее атомной бомбы.

Паника… Паника… Задыхаюсь…

Что теперь будет? Что теперь будет? Чего он добивался?!

Господи, это ведь давным-давно подкралось, созрело и зацвело в груди. Пока я искала причины своего эмоционального недомогания и пыталась нащупать основную точку воспаления, сидело достаточно тихо. Пугливо пряталось. А Тарский расчетливо спровоцировал прорыв. Все наружу вытолкнул.

— Ты специально это сделал!

Молчит, как и всегда, когда ответ положительный.

Я и правда не понимаю. Сама ему угрожала, сама просила поцеловать… Не представляла, на что нарываюсь. А он ведь знал! Все знал, по глазам вижу. Именно сейчас все складываю.

Берег меня, чтобы в нужный момент столкнуть? Зачем же? Зачем?

И когда мне кажется, что ни один ответ меня не поразит сильнее, Тарский вдруг сухо произносит:

— Александр Дмитриевич прислал сообщение.

Шестеренки в моей голове стопорятся и начинают крутиться в противоположную сторону.

— Слава Богу… — выдыхаю с реальным облегчением. Почти получается радоваться.