Я не хотела, честно, но сразу же посмотрела на комод, на котором лежало раскрытым то самое зеркало, которое Дариан когда-то привёз мне из Антверпена. “…В нём только ты сможешь увидеть самое красивое из всего, что я видел в этом мире”, – записку с такими словами он приложил тогда к нему. Тогда я подумала, что я не настолько самонадеянна и точно не самовлюблена, чтобы верить в подобные слова, сейчас же я задумалась над тем, что эти слова не описывают во мне ничего из того, что я хотела бы, чтобы во мне ценили.

Закрыв зеркало и положив его в комод, я начала покрывать простынями мебель.

Когда мой взгляд зацепился за картину, стоящую на полу и повёрнутую лицевой стороной к стене, я вдруг захотела её ещё раз рассмотреть. Так я провела около двадцати минут напротив портрета своей матери, подаренного мне Олафом Гутманом незадолго до её возвращения. Наконец скрыв его под белым полотнищем, я вышла из дома и, перейдя дорогу, направилась к Амелии.

Она знает больше, чем мне необходимо, но я не слишком любопытна, а она не слишком болтлива, так что мы были в состоянии утолить информативную жажду друг друга.

– Олаф влюбился в Стеллу, но она уже была женой и матерью, а он уже успел разочароваться и в женщинах, и в отцовстве, – развела руками Амелия. Она сидела в своём кресле-качалке и смотрела на меня, пока я вглядывалась в чердачное окно, за которым начинали сгущаться тучи. – Я хорошо знала его родителей – с его отцом я посещала раньше существовавший в городе книжный клуб, его же мать была на пару лет младше нас и пришла в клуб немногим позже. – Я с удивлением посмотрела на Амелию. Я подозревала, что она хорошо знает мистера Гутмана, но чтобы настолько.

 – У отца Олафа были золотые руки, но чёрствое сердце. Он занимался художественной обработкой и росписью дерева, но слишком рано овдовел, что и превратило его в мрачную тучу. Олафу было пять, когда его мать отошла в мир иной, и с тех пор его отец стал слишком сурово относиться к жизни. Это он расписал сундук твоей бабки, матери твоего отца, – Амелия ткнула пальцем в угол комнаты, в котором стоял старый деревянный сундук. – Редкостная красота… Мда… – Амелия задвигала бровями. – Жаль, он прожил тоже недолго. Олафу едва исполнилось девятнадцать, когда его отца не стало, а больше у него никого и не было… – Амелия замолчала, и я поддержала это молчание. Тогда, спустя некоторое время, она вдруг произнесла. – Ты ведь знаешь, что я не вижу плохого – только хорошее.

– Да, но ты ведь увидела, что моего ребёнка не будет, – не снимая ноги с ноги, скрестила руки под грудью я.

– Я не знала, что это такое… Не знала, что это будешь ты… Увидела это только потому, что картинка накладывалась на грядущую беременность Пени.