В тридцать девятом году ее чуть было не осудили за знахарство, да ивановский врач Григорий Данилович Терещенко заступился.

Сомов не обмолвился, что Терещенко — отец его жены. Почему? Мне показалось, что в этом есть что-то от принципиальности.

— В ту пору, — продолжал Сомов, — нашим райздравом заведовал недалекий человек, решивший на борьбе с шарлатанством заработать авторитет. Марфа собирает травы и лечит тех, кто к ней обращается. Причем совершенно бескорыстно. Когда Терещенко привел Марфу ко мне, спрашиваю ее: «Зачем вам все это нужно?» А она этак простодушно отвечает: «Человек приболел, а ты можешь помочь».

У Марфы в лесу есть заповедное местечко, где растут какие-то особые травы. Вчера она пошла собирать их и обнаружила тщательно замаскированный тайник. Вначале решила, что это «партизанское сховище». У Кушнир будет явочная квартира, — пояснил Сомов осведомленность Марфы о делах подполья. — Но женщина всегда остается женщиной, заело ее любопытство, приподняла ляду, заглянула во внутрь — там какие-то мешки. Когда вернулась домой, рассказала о находке своему давнему другу — совхозному конюху Петру Терещенко. Тот — Караулову. Иван Евдокимович, предупрежденный с вечера капитаном Копейкой о том, что в отношении мест, где когда-то скрывалась банда Чухлая, сейчас надо по неизвестной причине проявлять особую осторожность, установить за ними наблюдение, ответил: «Нет наших схованок у Ключей. Место сырое, для жилья негодное, для склада — тем паче». Поехали они втроем посмотреть, что к чему. Терещенко полез было в тайник, хотел вытащить один из мешков, грянул взрыв. Терещенко остался в тайнике. Потом Марфа его откопала. Еще дышал. Отвезла в Ивановскую больницу. Караулова тоже контузило. Капитан Копейка взял людей и поспешил к землянке, — закончил Николай Лаврентьевич свой рассказ.

В Ивановку мы приехали в начале десятого. Конец сентября, основные полевые работы закончены. Обычно в такое время в селе рано отходят ко сну, чтобы завтра подняться до рассвета. Но в тот вечер Ивановка была взбудоражена. Машина ехала по улицам большого села, а навстречу ей, привлеченные звуком работающего мотора, выходили из хат люди, стараясь что-то рассмотреть в кромешной тьме, что-то узнать.

Возле конторы совхоза толпились женщины. При виде нас они расступились. Многие здоровались с Сомовым. Его знали здесь хорошо и считали своим. («А как же, за ним наша Оксана, дочка Григория Даниловича».)

В конторе нас поджидал молоденький смуглый паренек с большими девичьими глазами. На верхней губе пробивался темный пушок. «Как у моего Коськи», — подумал я. Докладывает он:

— Меня оставил для связи Иван Евдокимович.

Голос у мальчишки звонкий, а он старается басить, солидность изображает.