И я понимала, что он прав, потому что я не справилась с управлением, но жить в вечном унижении я просто не могла. И… ушла. Мне было сложно, я буквально сходила с ума, но все это время рядом со мной был Дима, и только забота о нем и его внимание ко мне вернули меня к жизни. Его родители погибли, когда он был еще ребенком, я забрала его к себе. Но он никогда не был домашним мальчиком, вечно где-то пропадал, встревал в драки. А когда понял, что я буквально умираю изнутри, спас меня, будучи все еще таким же подростком. В конечном итоге я устроилась на работу, тоже в ресторан, но еще до Сабировых, стала ухаживать за собой и верить в то, что жизнь не закончилась на той трассе, но Паша стал снова появляться в моей жизни.

Он заново научился ходить, чему я очень рада, но… маниакальные наклонности меня пугают. И вот уже два года он всегда рядом. Почти не трогает меня, изредка пытается завести разговор. Порой присылает цветы со страшными записками, напоминая мне, кто виноват в том, что мне пришлось хоронить еще нерожденного ребенка. Вот такая вот история.

Заканчиваю разговор и громко вздыхаю, допивая остатки чая одним глотком.

Замечаю, как меня колотит, но удивительно даже для самой себя – не плачу. Странная реакция организма, но не плачу. Та слеза была единственной, которую я проронила.

– Я понятия не имею, что можно сказать в такой ситуации, – говорит Виктор хрипло и следом прокашливается, – но тот факт, что он заставил поверить тебя в то, что ты виновата, это не что иное, как полный пиздец.

– Была в положении, и когда с тебя стоило сдувать пылинки и бегать вокруг, он решил посадить тебя за руль и заставить шесть часов жать на педали, чтобы нажраться алкоголя и спать рядом.

Это охереть какой мужской поступок, Марин, не находишь?

– Мы всегда водили на равных, – жму плечами.

– Ситуации разные бывают, полдня по трассе за рулем – это сложная дорога, и давать это испытание своей беременной женщине без весомой на то причины – ненормально. Не пытайся переубедить меня и сама в своей голове поменяй настройки. Виноват во всем этом ужасе только тот человек, который еще легко в той аварии отделался, учитывая то, какое он на самом деле дерьмо. – Виктор очень злой, очень! Он сдерживает все эмоции, чтобы, как я думаю, не испугать меня, но они буквально просачиваются через поры.

Он зол настолько, что я даже не думала, что он так умеет. Челюсти сжаты до такой степени, что, кажется, вот-вот станет слышен скрежет зубов и хруст челюсти.

– Ладно, – отмахиваюсь. – Какая уже разница? Теперь ты знаешь все, что было, и понимаешь, почему он за мной таскается и от чего твоей крепкой спине приходится меня прикрывать. Прости еще раз, что втянула тебя во все это, я просто очень устала…

– В каком это смысле «ладно»? – вдруг спрашивает меня Громов.