И под ногами снег и слякоть.

Они вышли на улицу, и Михаил притормозил.

– Давай постоим пару минут, – предложил он. – Ты продышишься на свежем воздухе, порозовеешь.

Лариса молча кивнула и остановилась. Потом негромко проговорила:

– Коле не рассказывай, ладно? Все это пустое, бабское… Просто настроение.

– Конечно, я понимаю. Не волнуйся, ничего не скажу.

– Спасибо тебе, Миш.

– Да не за что – улыбнулся он. – Дело житейское.

– Все равно спасибо.

«Пора, – подумал Михаил. – Вот теперь, кажется, пришло время действовать».

* * *"

"Ах, как ему нравился этот сталинский дом на Ленинском проспекте! Основательный, восьмиэтажный, из категории так называемых «директорских», с толстыми стенами и высокими потолками.

В «номенклатурных» домах все еще шикарнее, но и «директорский» для Михаила Губанова выглядел пределом мечтаний. По сравнению с таким домом их хрущевка смотрится собачьей конурой. Но если вспомнить жизнь в бараке, то теперь они живут просто-таки в хоромах. Мать всегда говорит, что нужно уметь довольствоваться малым и быть благодарным за все бесплатное, что дает государство: «Если лучше, чем было раньше, – то и слава богу». А вот он так не считает. Не хочет довольствоваться малым. Он хочет больше. Намного больше.

Михаил толкнул тяжелую дверь и вошел в подъезд. Дом построили еще до войны, и в самый разгар сталинских репрессий многие квартиры опустели. Здесь жили директора крупных предприятий и важные начальники, и когда такого человека арестовывали, члены семьи далеко не всегда могли оставаться в своем роскошном жилье. Жен и детей «врагов народа» выселяли в дома-общежития, а бывало, что и жену сажали, а детей отправляли в детские дома.

Часть квартир, хозяева которых не провинились перед властью, так и остались отдельными, другая же часть была превращена в коммуналки. Именно в такую коммунальную квартиру и зашел Михаил Губанов, открыв дверь своим ключом.

Ну, насчет того, что ключ «свой», это, конечно, сильное преувеличение, но самому Михаилу нравилось так думать. Ключи от квартиры и комнаты передал ему друг детства, который жил здесь с матерью. Мать давно и тяжело болела, и друг Витя получил отсрочку от службы в армии как единственный кормилец матери-инвалида.

А в прошлом году мать умерла, и Витька получил повестку, поскольку из призывного возраста еще не вышел. Уходя в армию, он передал Мише ключи с просьбой периодически «проведывать нору», как он сам выразился. Поливать цветы, которые любовно разводила покойная мама и избавиться от которых у Вити рука не поднималась, проверять, не потекли ли батареи. В такой версии история звучала вполне благопристойно, и Миша быстро и без труда забыл, что ни о чем таком его Витька вообще-то не просил.