Ни на что большее их уже не хватало. Парадокс. Дурацкая шутка. С нуля возродить гиперборейскую империю, возродить философию Кадаф, оставить в дураках врагов и так бесславно закончить дни. Сделать все, к чему стремился, и медленно умирать в подмосковных лесах.

— Великий, к вам опять этот, рыжий.

Азаг-Тот угрюмо посмотрел в тяжелое, нелюбимое лицо этой наложницы. Тупа, но исполнительна, главное — преданна. И ее лютая ненависть ко всему миру иногда поражала гиперборейца. Так может ненавидеть лишь глубоко несчастная женщина. Ей казалось, что она ухватила удачу за хвост, а вместо этого — постылая тягомотина совместности с презирающим ее мужчиной.

Она взобралась на вершину, но ее душа сгорела далеко у подножия. Это нравилось Азаг-Тоту. Но вот кислое, стремительно стареющее лицо, со следами приближающейся базедовой болезни, действовало раздражающе.

— Пусть войдет, — с трудом прохрипел Великий Господин.

Говорить с каждым днем становилось все труднее и труднее.

— А я уже здесь, дорогой, здравствуй, здравствуй. — Коба осторожно пожал полумертвую руку вождя и спокойно развалился в соседнем кресле.

 — Ты, женщина, иди. Иди, женщина.

Наложница вопросительно посмотрела на Азаг-Тота, но тот лишь шевельнул пальцем. И страшная женщина вышла.

— Вижу, дорогой, что плохо, потому и не спрашиваю.

Рыжий принялся задумчиво набивать трубку. Еще одна ненавистная черта. Как и проклятый кавказский акцент. Когда сил было больше. Великий Господин мог себе позволить выдерживать табачный дым, но сейчас это было ужасным испытанием… И слушать неторопливую речь с кавказским акцентом… Акцент и трубка! Мерзавец!!

— Не кури, — едва слышно велел Азаг-Тот.

— Да, не спрашиваю, — повторил Коба, — хотя сам вижу, дорогой, что плохо. Умрешь ты скоро, да… А партия спрашивает: когда?

Облако ароматного дыма мягко окутало лысую голову вождя. Азаг-Тот закашлялся и снова, в который уже раз, с ненавистью восхитился этим невысоким грузином.

Слуги, рабы, новые иерархи, которых он создал, с радостным повизгиванием восприняли теорию ненависти. Они были хороши. Они были исполнительны, как эта… наложница. В последнее время вождь с трудом вспоминал имена.

Они не боялись крови и лили ее с маниакальным энтузиазмом. Они без жалости истребляли всех: женщин, стариков, детей, всех, кто хотя бы на мгновение усомнился в правильности слов их господина, любого, кто осмелился гордо вскинуть голову или хотя бы поднять глаза. Их ненависть кипела так же, как когда-то у тех, первых иерархов, и не беда, что эти совсем не владели магией: для массовых убийств это не требовалось.

Коба вновь и вновь поражал Великого Господина.