Вот Крячко, например, сначала человек, а уже только потом мент, а Гуров — наоборот: он по сути своей мент, может, даже родился таким, а уже только потом — человек. Несчастный он! Жизнь свою не прожил, а прослужил! Он ее, по сути, и не видел.

— Знаешь, у меня парнишка есть один, из новеньких… Ну, тот, что мне насчет останков позвонил. Так он Гурова тоже несчастным назвал.

— Так это только слепой не увидит, — отмахнулся Егорыч и раздраженно спросил: — Ты мне все-таки скажи, почему не приказал те останки закопать?

— Папа! Если бы был один, я бы так и сделал, собственными руками.

Но там были таджики, которые со временем выучат русский язык и обязательно кому-нибудь об этом расскажут, да и охрана моя. Сегодня они мне служат, а завтра — другому, ему и доложат. Зачем же кому-то козыри против себя давать? — объяснил Михаил. — Я безусловно верю только тебе, маме и жене.

— Трудно тебе, сынок, — вздохнул Егорыч. — Мне-то было на кого опереться — время было другое, да и люди моего поколения более честными были, а вот тебе все приходится одному тащить.

— Ничего, папа, я справлюсь, — улыбнулся ему Михаил.

 — Когда ты рядом, мне ничего не страшно.

Он, как в детстве, прижался головой к плечу отца, и лицо у него сейчас было совсем не властное и жесткое, а «домашнее» и даже детское, но таким он позволял себе быть только среди своих.

Гуров же после ухода Крячко окончательно зарылся в документах, которые все подтаскивали и подтаскивали. Он просмотрел их все, но они ему ничего не дали, милиция тогда никого не нашла. Дети либо исчезали с концами, либо появлялись возле своих домов, словно сами собой, и родители забирали свои заявления. Поговорить со своими детьми они никому не позволили, и Лев их прекрасно понимал.

И все семьи уже давно уехали из района. Да «домашние» дети Гурову были и не нужны — запуганные насмерть, они и тогда мало что могли бы рассказать, а уж через столько лет… Ему нужны были те, что постарше, кто вырос в неблагополучных семьях, состоял на учете в детской комнате милиции, практически беспризорничал, за кем водились кое-какие грехи. Они на улице рано повзрослели, так что как раз и могли хоть что-то запомнить. Номер стоявшей во дворе машины, хоть какую-нибудь особую примету того, кто над ними измывался: татуировку, шрам, характерное слово… Тут любая мелочь была важна. Гуров хотел найти хоть что-то, от чего можно было бы оттолкнуться и начать разматывать этот клубок. Он знал, что, если сможет добраться хоть до одного клиента того притона, дальше будет легче. Он вытрясет из него имена других клиентов, потому что тот мужик из Сабуровки говорил, что, бывало, и на нескольких машинах приезжали. А там и до организатора всего этого мерзкого бизнеса добрался бы.