— Господи, ужели я спала?

— Насилу добудился тебя. А на дворе, глянь, какой дождь идет.

Встала, ощупала лицо — потное, сердце тревожно бьется. Долго умывалась, потом села, указала на гостинцы.

— Это Аксютка тебе яиц-то прислала. Дубовой корой она их красила. Сейчас я, Степа, какой нехороший сон видела… Будто лошади бегут, гора. Мотри-ка, к горю какому.

— Ерунда, не верь в сны.

— Колокольчики звонили, а кто-то… риги… вот не выговорю слово… какую-то звал. И голос вроде твой был. Чудно приснилось!

Сели пить чай. Прасковья забыла про сон, рассказывала про хозяйство:

— Отпололись мы теперь… Проса гожи… Вот лошадь бы еще нам да у избы простенок починить.

— Как-нибудь починим. А ты ешь, ешь, не гляди на меня, я ведь сыта. Что-то мало ешь, как я гляжу. Дома, помню, ты больше ел.

— Отвык, вот и не ем.

— Нешто можно от пищи отвыкнуть? Ты и так просох. Творог со сметаной ешь. Больно хорош вышел. Два дня стекал. Яйца вон… Которые лучше выбирай. Масла на лепешку мажь.

Угощала, а сама всматривалась ему в лицо, словно хотела по нему угадать что-то. Но лицо Степана было усталое, сухое и сонное.

Потом принялась рассказывать о том, кто в селе поженился, кто умер, у кого родился ребенок, чью лошадь украли Увар с Ваньком, у кого лавочник Лобачев купил посев на корню к за сколько.

«А что, ежели прямо мне так и заикнуться ему?» — подумала Прасковья.

И, пугаясь, оглядываясь, в то же время как бы шутливо улыбаясь, спросила:

— Что это болтают там наши, слышь: которы у вас тут старых жен побросали, с новыми невенчанны живут?

— Про кого это так говорят? — нехотя отозвался Степа н.

— Только один и развелся.

Медленно и устало ответил ей Степан:

— А затем, что жить приходится в городе… Новые люди, работы много, а человека подходящего под рукой нет.

Прасковья поняла просто:

— Аль жена к нему не ходила?

Степан усмехнулся. Поглядел в окно, потом рывком ответил:

— Какой толк, что придет? Поговорить не с кем. О чем со своей деревенской поговоришь? Знамо: о просе, о нужде, кто женился, кто умер, когда корова отелится.

Не то дымом от Степановой папироски, не то чаем захлебнулась Прасковья. Поставила блюдце на стол, откашлялась и с замиранием сердца, почти не слыша своего голоса, прошептала:

— И ты, слышь… хошь завесть какую-то?

Степан удивленно посмотрел ей через голову, покраснел, сжал черные брови и обиженно ответил:

— Правда, делать вам там нечего, вот и болтаете. На мое место бы вас посадить.

Вздохнул. Сердито отодвинул всю закуску от себя и низко опустил голову.

У Прасковьи от жалости к нему помутилось в глазах. Она быстро пересела к Степану на диван, обняла его и стала гладить ему волосы, приговаривая:

— Степа, ты не серчай.