Прозрачен ее психологический рисунок, ясны авторские симпатии и антипатии. Вот, к примеру, сцена, когда измученная подозрениями, терзаемая недоверием, опустошенная Прасковья возвращается из города домой. Уставшая, — сорок верст пешком, — она присела отдохнуть в селе Горсткино, недалеко от молодежного хоровода. «Прислонилась головой к плетню, да и застыла так, словно во сне. Слушала гармонику, песни девок, а в груди тревожно билось сердце.

С противоположной улицы кто-то надрывно кричит. Вгляделась: на низком крыльце в землю вросшего дома стоит пожилая женщина. Она кого-то ищет и то и дело сама себя спрашивает:

— Да куда же она, проклятущая, провалилась? Весь ужин простыл!

И закричала, повернувшись к пожарному сараю, где стоял хоровод:

Мимо крыльца проходил парень в белой рубахе. Остановившись около женщины, он насмешливо спросил:

— Не телку — Феколку.

Парень засмеялся, а женщина снова закричала:

Из хоровода отозвались:

— Феколку-у… Ужинать дуру, кричу… Куда ее дьяволы занесли?

Парень в белой рубахе, не доходя до хоровода, остановился и решительно заявил:

Женщина сердито огрызнулась:

— Вот я ей, сатане, захочу, как за косы захвачу…»

У Прасковьи — горе, беда. Кажется, все погибло, рухнуло, все пошло прахом. А жизнь берет свое, жизнь продолжается.

Контрастом состояния Прасковьи — ее душевной усталости, безразличия, глухой обиды в сердце и незатейливой игривости деревенского хоровода, беззаботности прохожего парня, простодушия тетки Арины и ее ослушницы Феколки писатель достигает особой выразительности. Вдвойне понятно горе женщины, в другое время благодаря живости характера, непременно ввязавшейся бы в эту незатейливую перепалку. Сейчас же ей единственно хватает сил, чтобы зафиксировать происходящее в усталой голове и вспомнить о ребятне, заждавшейся ее дома. Прасковья беспредельно искрения в проявлении чувства к детям, к Степану, к бедноте, за которую воюет со всем пылом разбуженного сознания. Она испытывает с некоторых пор внутреннюю ответственность за все, что происходит в Леонидовке. Простая, неграмотная женщина, она не может скрыть своей беды от деревенских товарок, не в силах удержаться от привычной ласки, когда Степан на время заезжает в село. Зато также не дрогнув, идет раскулачивать Нефеда, когда это оказывается не под силу сыну. В самую что ни на есть цель бьет, как стойкий партиец и опытный пропагандист, во время «церковного бунта», охлаждая пыл деревенских женщин, блестяще отчитывает тетку Паву, и по-бабьи ревет над горем Дарьи. Рост самосознания Прасковьи Сорокиной — это дорога к активной общественной работе тысяч деревенских женщин. Сама новая жизнь, классовая борьба диктуют единственно верные поступки и мысли.