— Вот ему что дали, — показал Мирон кулак. — Держи ордер, как улику.

Сатаров взял ордер, посмотрел на поддельную цифру, передал Алексею.

— Гнать! — закричали колхозники.

— Пущай на голодное брюхо ирмосы распевает.

Даже Кузьма досадливо проговорил:

— Ты еще что приперся? — вгорячах набросился на него Мирон. — Мало без тебя тут накурили?

— Ну-ну! — проворчал Кузьма. — Уж и прийти к вам нельзя.

Афонька, помощник Сатарова, упрекнул Мирона:

— Это ты что на человека набросился? Ведь он третий день заявление в кармане носит, и никто не догадается вынуть. Отберите, пока не искурил.

Кузьме податься было некуда: заявление писал ему он, Афонька. Алексей пытливо посмотрел на смутившегося брата и невольно вспомнил, как тогда, в самом начале организации артели, он уговаривал его войти в колхоз и как брат, стругая зуб к граблям, с досады и злобы обрезал себе палец.

— Вступаешь? — спросил его Алексей.

Кузьма оглянулся на мужиков, полез в карман и молча подал брату измятое заявление. Алексей прочитал и передал Сатарову.

— Что же, не железный, — ответил Кузьма.

И лицо, его заросшее бородой, просияло.

Ночью Алексей и Дарья говорили об отъезде. По голосу ее он чувствовал, что отъезду она будто не рада, и решил спросить прямо:

— Тебе не хочется ехать?

Помедлив, Дарья задумчиво произнесла:

— Видишь ли, Алеша… жалко мне Пашку оставлять. Свыклись мы, и трудно ей будет одной.

— Как одной? А Семина Аксинья, а Бурдина, вдовы — Устя с Любаней уже помогают, Ольга Сатарова, Фингала, Татьяна…

— И еще тебе хочу сказать… — перебила Дарья, внезапно заплакав.

— Что ты, что ты? — испугался он.

— Я, Алешенька… я ведь опять… понесла.

— Ду-у-ура, — протянул Алексей. — И плачешь? Да ведь если ты родишь его та-ам, он же настоящий пролетарий будет!

— Только это… и хотела тебе… — уже радостно добавила она.

Провожать пришли чуть ли не всем селом. Возле избы огромная толпа. Все были какие-то печальные, молчаливые, словно собрались на похороны. У двора уже стояла подвода, запряженная парой лошадей и нагруженная невзрачным имуществом. Вести на станцию вызвался Кузьма. Они перед этим долго спорили с Мироном, кому везти Алексея. Мирон выставлял уважительную причину:

— Раз я тогда его со станции привез сюда, я и обратно отвезу.

— Нет, уж дай мне напоследок уважить брату. Виноват я перед ним.

— Ну, вези, коль так, — уступил Мирон.

Кузьма суетился возле телеги. То сиденье подправлял, то переставлял корзину и сундук. А у Алексея тревожно билось сердце. И чтобы не высказать своего волнения, он все инструктировал Прасковью, давал ей советы, разные указания. Говорил еще что-то Петьке, что-то секретарю сельсовета, кузнецу Илье и все курил и курил. Изредка посматривал на часы, и ему казалось, что стрелки стоят на одном и том же месте.