— На-ка развяжи, ты посильнее.

На белом платке лежал ворох вишни. Наташка отбирала самые крупные и по одной клала Петьке в рот.

Потом он ее угощал. Когда осталось с половину, Наташка сказала:

— Это нам на завтра после обеда.

— Ты, что же, работать пришла?

— Найдут. Меня Александра Федоровна отпустила. Да что же я, домоседка какая, возиться с ребятишками? Меня небось сюда тянет, — прошептала она едва слышно и тихо прислонилась плечом к Петьке.

Он погладил ее шею. Волосы на нее спадали мягкие, как лен. В лесу было тихо, лишь изредка, потрескивая, падали спелые желуди.

Временами по вершинам деревьев проносился легкий ветерок.

— Где ты спать будешь?

Глубоко в небе горят звезды. Большая Медведица льет из ковша спелый овес. На опушке проржал жеребенок — зовет мать. Послышался где-то сонный голос караульщика. И снова тихо. И в тишине запахи земли и листьев остро волнующи.

Он лежал головой у нее на коленях. Лежал и смотрел на вершину орешника. Она гладила его щеки и касалась еще ни разу не бритых усиков.

— Как же с тобой завтра? — спросил он.

— Я выйду отсюда пораньше, зайду с большой дороги, будто из села.

Подойду к тебе и передам бумажку. Ты будто прочитаешь ее. И подумают, что меня прислали на работу.

Караульщик подбросил дров в костер. Они затрещали, пламя поднялось высоко и осветило знакомые макушки дубов. На орешнике, что стоял рядом, Петька заметил двойной орех. Он встал, нагнул куст и сорвал. Разломил, один орех подал Наташке.

— Это тебе за вишню.

Орех — спелый, крупный. Еще высматривал Петька — нет ли, но больше не было. Стоял, и ему не хотелось ложиться. Тогда Наташка взяла его за руку.

— Ты что? — спросил Петька.

— Спать пора.

Ложись.

— Я-то что. Вот уж ты…

В деревне запел петух. Пел он тонко и старательно. В глуши плакал и смеялся филин. Листья орешника шершавы. Петька пожевал один, он пахнул крапивой.

И все стоял, ломал ветки, рвал листья.

— Что же ты?! Пе-е-етя-а…

«Еще бы найти орех… А мать? Так и скажу: «Мамка, зови Наташку снохой». Она строго: «Аль ночевал?» Отвечу: «Вишню вместе ели». — «Сладка была вишенка?» — обязательно спросит мать».

Ветку положил Наташке на грудь.

— Боязно немножечко…

И филин ухал гулче, и петухи в деревне пели вперебой, и звезды падали.

Медведица совсем запрокинулась. Шелест листьев — скоро заря!

Горел костер, трещало пламя, гроздь Стожар висела над головой.

— Давай еще поедим вишенки, — сказала Наташка.

И второй раз они ели вишню, и третий…

А звезды все падали и падали. Они всегда так в августе отспевают, как яблоки…

Крепок сон на заре. Еще бы часик поспать. Слышал, как кто-то уже переговаривался, ходил; встать бы, а нет сил открыть глаза.

Проснулся от шелеста над головой. Сквозь раздвинутый куст орешника увидел узкое лицо Законника.