Когда же приводят героя, чтобы повесить, то он не может умереть, потому что болтается на резинке эспандера вверх-вниз. Это визуально и действенно, а не только смешно. Внутри этого действия есть отдельные шутки – например, кто-то подбегает внизу и хватает героя за ноги, чтобы он перестал болтаться вверх-вниз. Но чтобы завершить основной гэг с эспандером, еще необходима реакция на гэг. Она заготовлена отдельным гэгом. Тут даже можно сказать, что гэги пересекаются – на повешение как на шоу собираются все заключенные, рассаживаются по местам. Но когда герой начинает болтаться на эспандере, зрители-заключенные оказываются недовольны этим шоу и бросаются в героя помидорами.

Одно из важных условий в создании гэга – это его неожиданность. Чаплин неоднократно подчеркивал, что он всегда старался использовать «любовь публики к контрастам и неожиданностям». В статье «Мой секрет» он говорит следующее:

Я стараюсь сделать так, чтобы мои жесты явились неожиданностью. Я стараюсь, как правило, создать момент внезапности с помощью нового приема. Если, к примеру, мне кажется, что публика ждет, чтоб я пошел пешком, я вскакиваю в автомобиль. Если, скажем, мне нужно привлечь к себе внимание какого-то человека, я вместо того, чтобы позвать его или хлопнуть по плечу, зацепляю его тросточкой за руку и любезно подтягиваю к себе. В фильме «Иммигрант» в первых кадрах я стою на палубе, свесившись через поручни; зрителям видна только моя спина и конвульсивно подрагивающие плечи. У публики создается впечатление, что я борюсь с приступом морской болезни. Будь оно так в действительности, это было бы грубой ошибкой. На самом же деле это просто трюк – внезапно я выпрямляюсь, и публике становится ясно, что у меня вовсе не морская болезнь, просто я занимаюсь ловлей рыбы. От неожиданности зрители громко смеются.

Для того чтобы понять природу гэга, необходимо увидеть, что гэг, как и анекдот в литературе, является короткой спрессованной историей, держащейся именно на герое. Все внешние обстоятельства и даже пространство в большей степени зависят от игры героя, нежели от обозначения через изображение. Через игру героя, через его действие и реакцию мы узнаем многое о самом действии. Без реакции героя информация о действии у зрителей достаточная. Также и пантомима героя говорит больше о действии и даже пространстве, чем само действие или пространство. Мы больше узнаем о том, что герой тонет, не из того, что мы видим воду повсюду, а из того, что герой барахтается и захлебывается. Это подводит нас к тому, что для истории, для пространства, для обстоятельств пантомима героя, его выражение через физические действия важнее, чем обозначение пространства или обстоятельств в изображении.