Когда я забрался внутрь, меня обняла знакомая атмосфера — запах масла, металла и застоялого человеческого пота. Механик, худой как щепка парень с выгоревшими бровями, уже сидел на своем месте.

— Так точно, ваше сиятельство. Только левая гусеница скрипит.

Я прильнул к смотровой щели. Деревня казалась неестественно тихой, будто затаившей дыхание. Даже дым от пожаров поднимался ровными столбами, не колышась на ветру. Солдаты же продолжали оставаться на месте, не занимая укрытий, но уже сейчас подсказывало, что обороняться они будут отчаянно. На первых порах войн обычно два варианта: либо сражаются отчаянно до последней капли крови, чтобы не пустить врага дальше своей позиции, либо бегут по первой возможности.

— Ваше сиятельство! — Поручик появился у люка, запыхавшийся. — Пехота готова. Батарея тоже.

Я взглянул на часы. Ровно два часа дня.

Первый орудийный залп прогремел, как гром среди ясного неба. Несколько выстрелов, мощные раскаты грома по небу. Я прислушался к выстрелам — они были будто командой, отданной с самых небес.

Снаряды ударили по колокольне, и она рухнула в облаке пыли и искр, сложившись как хлипкий карточный домик. Пулемет вместе с расчетом полетел вниз, смешавшись с обломками церковного здания. В деревне началась паника — австрийцы метались между домами, офицеры кричали что-то, размахивая пистолетами.

«Туры» дрогнули и двинулись с места металлическими громадинами. Гусеницы взрыли землю, двигатели заревели. Я видел, как пехота поднялась из укрытий и побежала за нами, оружие их ярко сверкнуло в солнечных лучах.

Мы шли навстречу огню. Деревня приближалась, как мишень в прицеле. Первые пули застучали по броне, словно град по жестяной крыше. Где-то слева взорвалась мина, но наш танк даже не дрогнул. Применяемые против нас калибры были слишком слабыми. Лишь удар из пушки прямой наводкой мог сделать хоть что-то вразумительное.

— Цель справа! У колодца!

Башня завертелась, ствол опустился.

Снаряд разорвался прямо среди группы австрийцев, подняв фонтан земли и обрывков тел. Кровь и мясо полетели в стороны вместе с телами павшей пехоты. Ужасный фейерверк.

Грохов встретил нас огнём.

Первые пули защелкали по броне, как крупный и быстрый град по жестяной крыше. Я прильнул взглядом к смотровой щели, ощущая, как горячий, практически раскалённый, металл жжёт лоб. Улица перед нами превратилась в узкий коридор смерти — с одной стороны горящие избы, с другой баррикада из опрокинутых телег. За ней мелькали сине-серые кители.

— Правее! У колодца!

Башня стала поворачиваться с противным металлическим скрежетом. Медленно, но неотвратимо. Наводчик поймал в прицел группу австрияк, суетившихся вокруг миномёта. Мощный выстрел, несмотря на привычку и прикрытые «лепестками» шлемофона уши, оглушил меня.