Особенно яростно они держались на высотах — там, где местность позволяла контролировать подходы на километры вокруг. Русские батальоны штурмовали эти холмы раз за разом, неся страшные потери. Немцы встречали их шквальным огнём, а когда наши солдаты всё же врывались в окопы, начиналась рукопашная — жестокая, кровавая, без пощады. Немцы не сдавались — они дрались до последнего патрона, до последнего удара штыком, и даже раненые пытались стрелять или бросались с гранатами под ноги наступающим. Но их было слишком мало. С каждым часом их ряды редели, а резервов не поступало — командование бросало последние силы на затыкание дыр, но эти дыры превращались в провалы, в которые уходили целые роты и батальоны.

К вечеру стало ясно, что их сопротивление — лишь отсрочка неизбежного. Немцы отходили шаг за шагом, минируя каждую покидаемую позицию, оставляя после себя лишь дымящиеся развалины и груды трупов. Их арьергарды прикрывали отход, гибнув под огнём русской артиллерии, но даже в отступлении они сохраняли порядок — не бежали, а отходили, ведя перекрёстный огонь, пытаясь хоть как-то замедлить наше наступление.

Но фронт уже рухнул, и никакое мужество отдельных частей не могло спасти того, что было обречено.

Последние их укрепления пали под покровом темноты. Русские солдаты ворвались в окопы, где оставались лишь горстки израненных, измождённых немцев, стрелявших до последнего патрона. Когда закончились патроны — они шли в штыковую. Когда ломались штыки — они дрались прикладами, ножами, камнями. Но их было слишком мало.

К утру всё было кончено. Над бывшими немецкими позициями уже развевались русские знамёна, а по дорогам тянулись бесконечные колонны пленных — немногие уцелевшие, те, кого не добили в окопах.

Они шли, опустив головы, больше не похожие на ту грозную силу, что ещё вчера пыталась остановить неизбежное. Они проиграли.

А впереди, за дымом пожарищ, лежала Вена — последняя цель, последний символ умирающей империи. И ничто уже не могло остановить русские войска на пути к ней.

Через несколько недель мы были в предместьях Вены. Ожидалось, что австрийцы будут сражаться со страшной силой за свою страну, за свою столицу, но они сдались чуть больше, чем за половину года.

Утро встречало нас непривычной неприятной тишиной. После недель непрерывных канонад эта внезапная тишь казалась чуждой. Мы шли по Венскому шоссе, окружённые зыбкой тишиной — ни выстрелов, ни криков команд, только лишь мерный топот тысяч кирзовых сапог по мощёным улицам.

Передовые роты русских штурмовиков вошли в город ещё ночью. Теперь главные силы вступали в город при дневном свете, и картина, представшая пред нами, была одновременно сколь величественной, столько и жалкой.