Они изредка разоружали части, которых считали нелояльными, а их траншеи занимали итальянцы с немцами, сорванные с других фронтов. Разведчики даже докладывали, что австрияки отходят от города, стараясь сохранить собственный личный состав и материальное снабжение.

Я читал эти сообщения, смотря на дым от горящего Будапешта, который застилал горизонт, но теперь к нему примешивался запах разложения, куда более страшный. Совсем не трупный, нет. Это был запах первого государства, распадающегося на глазах государства.

Признаки этого были заметны в момент падения города, когда к нашим позициям вышла группа чешских солдат.

Они шли без оружия, с белыми тряпками на штыках, но самое поразительное — их сопровождал австрийский лейтенант с пустыми кобурой и глазами.

— Мы не будем стрелять в братьев-славян, — хрипло сказал он, переводя взгляд с моих легионеров на свои потрёпанные сапоги.

Тогда это казалось единичным случаем. Уже на следующий день к нам перешла целая рота словаков — 187 человек с двумя пулемётами. А к вечеру разведка доложила: на северном участке фронта 28-й Моравский полк в полном составе сложил оружие перед русскими гренадерами.

Скорость распада была слишком страшной и пугающей. Если вчера это были отдельные перебежчики, то сегодня целые батальоны отказывались выполнять приказы. Чехи, словаки, даже хорваты — всех, кого Габсбурги веками заставляли воевать за чужие интересы, теперь поворачивали штыки против Вены.

— Ваша светлость, — Семён вбежал в хату на окраине Будапешта, служившую мне временным домом, — Сорок пятый пехотный полк бросил свои позиции под Братиславой! Наша кавалерия двигается по фронту, круша позиции! Немецкие офицеры попытались остановить их, но двоих застрелили на месте свои же.

Я посмотрел на карту, утыканную красными флажками. Фронт напоминал решето. Там, где ещё утром держалась сплошная линия обороны, теперь зияли дыры по 10–15 вёрст.

— Как они воюют? — пробормотал я, отмечая очередной прорыв. — Это же не отступление, это…

— Бегство, — закончил за меня Семён. — В тылу уже паника. По данным разведки, венский гарнизон самовольно оставил позиции.

Вечером ко мне привели пленного гауптмана из 3-го Тирольского. Его мундир был порван, а на щеке краснела свежая царапина.

— Мои солдаты… — он говорил отрывисто, словно давился каждым словом, — сегодня утром отказались идти в контратаку. Говорили, что не станут умирать за императора, который бросил их на произвол судьбы.

Я молча протянул ему флягу. Австриец жадно глотнул, расплёскивая воду по подбородку.

— Они просто… разошлись. Бросили окопы и ушли. А когда я попытался остановить… — он дотронулся до царапины, — рядовой Шульц ударил меня штыком.

За окном внезапно раздались крики.