Панова обязана была заинтересоваться, с какой стати он держит в руках подушку, а если Ергольский был взвинчен – а он наверняка был, – вряд ли она стала бы покорно садиться в кресло. Игнатов сказал, что у нее было спокойное выражение лица, она не сопротивлялась и явно не ожидала, что убийца выстрелит в нее…

Допустим, Ергольский сказал, что у него есть идея насчет ключевой сцены, попросил ее сесть в кресло, сам вышел…

– Я буду за актера, Евгения Викторовна! Я сейчас…

Он никого не встретил на пути сюда, в доме никого не заметно – надо рискнуть, иначе вся его жизнь будет уничтожена… Обливаясь потом, он достает из кармана револьвер, берет с дивана подушечку, которая заглушит звук выстрела, крадучись возвращается в гостиную – и стреляет в актрису.

После убийства он должен был подняться наверх и забрать фото, но у него, вероятно, уже не было времени, или он просто испугался… Могло такое быть? Конечно, могло… В ужасе, что он совершил убийство, в еще большем ужасе, что оно ему удалось, он спешит обратно… Револьвер сунул в карман, а подушка… выскочил из дома, затем по пути обратно выбросил ее в лесу – кто хватится какой-то подушки, когда в доме произошло убийство… И вот он снова у себя в кабинете, снова пишет… но после убийства вряд ли слова приходили ему на ум…

«Надо будет проверить, сколько страниц он успел написать в тот день», – подумала Амалия.

Револьвер он принес с собой, но где Ергольский его взял? Откуда оружие вообще появилось в этой истории? Если догадка Амалии правильна и револьвер принадлежал таинственной даме в синем, которая связана вовсе не с Ергольским, а с другим человеком, каким образом оружие могло оказаться у писателя?

И Ергольский ли вообще убил Панову? Правда, мотив у него был более чем весомый… Это не какие-то семейные дрязги, не любовные разочарования. Фото, которое неизвестно как попало в руки легкомысленной Пановой, стало картой, на которую оказалась поставлена вся его налаженная, спокойная, сытая жизнь…

Петр вздохнул. Так как он был все-таки человеком театра, то думал, что дама, которая стояла у стола, была бы чертовски хороша в ролях героинь, которые в каждом акте приказывают отрубить кому-нибудь голову. Почему-то выражение ее красивого лица с правильными чертами вызывало у него только такую ассоциацию. И если бы она сейчас заговорила стихами, как в старинной пьесе, это бы его тоже ничуть не удивило.

Но когда она подала голос, то всего лишь дала ему понять, что в его интересах держать язык за зубами и никому не говорить о том, что ему удалось узнать.

– Позже вы дадите показания господину Игнатову… Если вам удастся вспомнить еще что-то существенное, все расскажете ему.

– А меня арестуют? – забеспокоился Петр.