И уходило безрезультатно. Как работает магия боевой пятерки, они так и не разобрались. Они перестраивались во все вероятные при пяти точках фигуры, образовывали круг, становились спина к спине, рассылали письма всем коллекционерам Таро, в поисках хоть каких-то зацепок, и не продвигались к решению ни на шаг. Они даже пробовали древние призывающие собственные элементы обряды, в результате одного из которых Драко целый день ходил со своим персональным сквозняком и жестоко простудил ухо.

К первым октябрьским выходным Гарри вымотался настолько, что с вечера предупредил соседей по спальне о нежелательности утреннего подъема. Будить его разрешалось не раньше, чем к обеду. Драко негодующе пофыркал и решительно сообщил, что дрыхнуть он не намерен, поэтому спать будет у себя. С утра, продремав лишний, но вполне законный для выходного дня часик, он намеревался позавтракать, посидеть пару часов в библиотеке, написать эссе по какому-то разделу зельеварения, помочь Миллисент составить гороскоп… дел по горло. Дня не хватит. В отличие от гриффиндорского засони, Драко работает, между прочим. Гарри покорно выслушал кратковременную нотацию о пользе знаний, признал собственную лень и мимоходом потер виски. При этом действе следовало еще и устало прикрыть глаза. Только в этом случае Драко немедленно забывал о деловитости. Сейчас он предсказуемо всполошился и настоял на приеме зелья - «Ничего такого, практически травяной чаек из мелиссы, валерианы, еще кое-чего…» - потрогал губами лоб в поисках температуры и распрощался.

Гарри покорно проглотил зелье и отправился в кровать. Он настолько хотел спать, что даже не заметил очередного предложения Симуса помассировать спинку. Сил хватило только на плотное заклинание на полог кровати. Ну, еще и донести голову до подушки - глаза были закрыты еще до этого.

Проснулся он рывком. И проснулся не в своей кровати. И даже не в гриффиндорской башне. В серой безразмерной пустоте, сидя на квадратном шершавом камне. Отчего-то Гарри знал, что серая мгла вокруг не туман или песок, а пустота. И даже не пустота, а такое серое ничего, в котором нет ни звуков, ни запахов, ни жизни - ничего, в котором нет ничего. Не будет там и его. Почему он подумал о себе? А о ком еще? О том, что сидел за спиной, тихо отжимая к краю куба? Пока это живое тепло не сильно оттеснило Гарри к краю, но оно уже вжималось в спину, втиралось в нее, отодвигая в серое ничто. Несколько драгоценных мгновений было угроблено неожиданностью пробуждения в сером мареве, но Гарри быстро пришел в себя и уперся, не отдавая своей территории. Не хотелось падать и растворяться в таком совершенно сером и ужасном ничем.

А потом у их напряженной, молчаливой борьбы появился зритель.