Специально.

Я сознательно притуплял бдительность. Играл в слегка потерянного болвана, чтобы выудить как можно больше информации. Впрочем, возможно, и не придётся сильно притворяться — на фоне моего мышления прежний обитатель тела действительно казался… простоватым. Не глупым — просто обычным. Особенно на фоне моего мышления. А пока — пусть думают, что я слаб. Пусть говорят. Я слушаю.

Но тут всё пошло не по плану. Она не стала отвечать на мои вопросы. Только коротко сказала:

— Я сейчас позову Якова. Он должен знать, что вы очнулись. Он очень волновался.

И развернулась, чтобы уйти.

Всё произошло слишком быстро. Моё тело среагировало само. Я сорвался с кровати и схватил её за руку — ту самую, изуродованную. Я думал, что это чешуя, но это была не чешуя. Огрубевшая кожа, плотная, серая. Не человеческая. Ближе к коже крокодила или, может, бегемота — плотная, грубая, с сероватым оттенком, абсолютно не похожая на человеческую. Живая. Чужая. И в тот момент я снова увидел струны. Они вспыхнули вокруг участка мутации. Я не просто видел их — я чувствовал, как могу их тронуть. Изменить.

Это было не сознательное решение. Это было отвращение.

Прикосновение к этой коже вызвало рефлекторный импульс, почти рвоту. И одновременно — активность.

Я изменил струны. Не понимаю как. Не понимаю до конца, что. Но ткань под моей рукой начала меняться. Кожа — серая, чужая — отступала. Рассыпалась.

Девушка вскрикнула. Я закрыл ей рот рукой — не из злости, а чтобы не всполошить охрану. И продолжал держать. Я видел, как меняется ткань. Как человеческое вытесняет чужое. Процесс был ужасен. Кожа рвалась, нарастала, сменялась на глазах. Под ней — мясо. Живое, тёплое. Меня шатало. Тошнило. Но я не мог отпустить.

Я не хотел — не сейчас.

Очнулся я чуть раньше, чем ожидал. Солнце почти не сдвинулось — я зафиксировал его положение ещё до обморока. Значит, прошло не больше минуты, может, три.

Мы оба лежали на полу. Девушка рядом. Я поднял взгляд — её рука. Та самая. Уже не изуродована. Кожа — человеческая. Да, немного розоватая, будто после глубокой царапины, с тонкой коркой сукровицы. Но это была человеческая кожа. Обе её руки теперь были… нормальными.

Осталось лицо. И, возможно, что-то ещё. Я чувствовал: в ней всё ещё пульсируют струны Эхо. Их надо будет исправить.

Но после этого... желания касаться их снова не возникало.

Я понял: я истощён. Потратил слишком много. Чего именно — не знаю. Наверное, кто-то назвал бы это маной. Или, если бы я был японским или китайским мудрецом, — жизненной силой, ци, ки или чем-то в этом духе. Но всё это не подходило. Это нечто другое. Глубже. Это был внутренний ресурс, для которого даже нет правильного слова. И тут в голове всплыло слово — Эхо.

Да. Эхо. Оно звучит слишком обширно, слишком вместительно. Но в то же время — точно.