Старуха ведь умна, она понимает, о чем Ульрик спросил. И почему. Ее ладонь, прижавшаяся к щеке, дрожит, и Ульрик готов принять приговор.

— Быть крайне осторожным, — говорит бабушка, закрывая глаза.

Леди Фэйр молчала. Ей казалось, что стоит открыть рот и случиться непоправимое. Она не очень представляла себе и даже понимала, что все ужасное, что могло с ней произойти, уже произошло, но продолжала цепляться за молчание.

Ехать было далеко. Служебный экипаж подпрыгивал и скрипел, опасно кренясь то влево, то вправо. Узкое окошко прикрывала вуаль грязноватой занавески, за которой мелькали тени.

И леди Фэйр старательно любовалась их танцем, не желая поворачивать голову влево, поскольку там — совсем-совсем близко — сидел такой родной и такой чужой человек.

Он тоже молчал, лишь алмазная пилочка скользила по ногтю с противным звуком.

В какой-то миг тишина стала невыносимой, и из груди Джорджианны вырвался нервический смешок. Господь всеблагой! Еще не так давно она желала убить эту несчастную женщину, и вот теперь, когда та мертва, жалеет.

— Тебе плохо? — встрепенулся Джордж, роняя пилку. — Не молчи, пожалуйста! Скажи.

Накричи. Пощечину дай, только не молчи!

— Почему она убила себя?

В бледном свете лампы лицо лорда Фэйра, министра внутренних дел и члена Тайного совета Королевства, желто, как приболевшая луна.

Как не думать, когда человек говорил-говорил, а потом раз и убил себя?

Джорджианна сказала и эту мысль, и удивилась тому, до чего жалобный у нее голос. И не оттолкнула мягкие руки Джорджа.

— Она хотела сохранить государственные тайны. Или не хотела оказаться в тюрьме. Или испугалась, что не выдержит допросов.

Какие ужасные вещи он говорит! И так спокойно, как будто… как будто точно знает, что в тюрьме плохо, а допросы выдерживают не все.

Государственные тайны… какая глупость! Какая ужасная непоправимая глупость умирать из-за каких-то государственных тайн!

— Она умерла. И больше не причинит тебе зла, — продолжал шептать лорд Фэйр.

— Она не собиралась. И не угрожала. Мы просто говорили. — Джорджианна поняла, что ей удобно сидеть вот так, положив голову на плечо мужа. И что на самом деле ей все равно, чем он занимается в своем министерстве: бумаги перебирает или допрашивает пойманных шпионов.

— И о чем вы говорили?

— Джордж, я тебя никогда не спрашивала, но… скажи, ты любишь меня?

От него пахнет почти также, как от кареты: крепким дешевым табаком и еще духами.

— Всегда. — В этом признании нет бахвальства. Джорджианна закрывает глаза, потому что то, о чем она собирается спросить, разрушит тишину момента.

— Тогда… тогда почему ты использовал меня?

Плечо напряглось, руки сжались, больно сдавив пальцы.

— Крест. И твое равнодушие. И… все остальное.