– В память о Григории… – выдохнул Егор и молча потянулся за чесноком и салом.

Ченка взяла кусочек невиданного яства, немного пососала и удивленно вскинула брови:

– Эко диво! Бело, как сахар, но не слатко. Солёно, отнако. И вкусно, как шир тайменя, – вложила сало в ротик Ули и нежно добавила: – Кушай, отнако. У лючи еды много. Ещё дам.

– Не подавится? – встревоженно воскликнула Лиза.

– Как подавится? Пашто так коворишь? Мясо зверя сосёт – не давится. И тут не давится. Мы прутик воткнём, – покачала головой молодая мать, быстро насадила кусочек на маленькую палочку и засунула «соску» в беззубые десна девочки.

Ул я довольно засопела, в блаженстве притихла. Ченка положила её рядом с собой на землю, взяла рукой головку чеснока. Никто ничего не успел сказать, как она, не очищая луковицу, затолкала её в рот и раскусила острыми зубами. Окружающие в изумлении замерли в ожидании происходящего, а она, ещё не разобравшись, громко захрустела набитым ртом. Однако через мгновение выкатила глаза, широко открыла рот, замерла медведем, случайно наступившим на осиное гнездо. Тут же, спохватившись, выплюнула горечь на землю и, отчаянно хватая ртом воздух, зашептала:

– Ой, бое.

Какой некароший сеснок. Горький, как спирт. Рот жжёт костром. Сушит смолой. Не путу, отнако, польсе кушай его. И доське не там. Помрёт, как старый Годун.

Все дружно засмеялись и поочередно стали показывать, как надо есть чеснок. Но она отчаянно замахала руками и отскочила от стола:

– Спирт наливай. Сеснок не надо…

После непродолжительной трапезы, развязав языки, заговорили о наболевшем. Егор долго и обстоятельно рассказывал о своей жизни зимой с эвенками, о нападении шатуна на Григория, об охоте на зверя, о том, как Загбой отрезал и залечил ему ногу.

При этом он всё время с благодарностью смотрел на свою спасительницу, давая понять, что главная роль в продолжении его жизни принадлежит только Ченке.

На щедрые похвалы русского молодая мать реагировала совершенно безразлично, как будто спасение человека для неё было всего лишь очередной добычей пышнохвостой белки. Но, в свою очередь, уже приняв излишнюю дозу спиртного, пьяно залопотала о том, как крёстный люча вместе с ней рожал маленькую Улю.

Говорили долго, рассудительно, внимательно выслушивая Егора и вставляя скупые фразы новостей Покровского прииска.

Было видно, что для старателя дорого каждое слово брата и племянника о доме, где он не был уже целый год…

Больше всего говорил Филя. Максим, склонив голову, задумчиво смотрел куда-то в одну точку. Вспоминая отца, он был далёк от окружающих. Ченка преподавала Лизе первые уроки материнства. Она быстро пеленала Улю в мягкую заячью шкурку, для присыпки проворно растирала руками в пыль труху гнилого пня и выстилала дно зыбки гусиным пухом.