Сначала пусть дети уберутся, а потом можно и ведьму сжечь. Тогда нас никто и не подумает заподозрить.

Он встал и направился к двери. Дела не терпели отлагательства, иначе здесь всё вконец разорится. Здесь не хватало такого, как он. Такого, кто принял бы на себя управление. Они все его недооценили.

— А что с самим договором? — спросил старик, силясь выбраться из-за стола. — Им хорошие деньги заплатили!

— Положись на них, они справятся. Может, уже сегодня. — Он отворил дверь и вышел из комнаты.

— У них еще пять дней, — крикнул старик ему вслед. — Пять дней! Если дело не будет улажено, то я пошлю людей за убийцами! И сомневаюсь, что ты тогда получишь хоть геллер!

Он и договорить не успел, как его собеседник захлопнул тяжелую дубовую дверь.

Теперь изнутри доносился лишь приглушенный крик.

— Через пять дней ты помрешь, — пробормотал он, зная, что старик не слышит его за закрытой дверью. — И если не дьявол тебя заберет, так я отправлю тебя в ад сам.

Когда он шел по балкону с роскошными резными перилами, взгляд его устремился над крышами домов к лесу, который темной и молчаливой стеной высился перед воротами.

Его охватил страх. Этот человек по ту сторону стен — от него всего можно ждать. Что будет, когда детей не станет? Разве остановится? И не станет ли он сам следующей его жертвой?

Они явились ровно в полдень. Предваряли шествие четверо стражников, за ними следовали секретарь и трое свидетелей. Якоб Шреефогль был бледен лицом, он не спал целую ночь; жена то и дело вскакивала от кошмаров и принималась звать Клару. Кроме того, еще донимало похмелье после попойки с лекарем. Он не помнил точно, что именно тогда рассказывал Фронвизеру-младшему.

Но ощущение складывалось такое, что говорил он вчера куда больше, нежели слушал.

Впереди него шел Михаэль Бертхольд. Пекарь привязал к поясу букетик из полыни, чтобы тот уберег его от колдовства. Что-то бормоча, он перебирал в руках четки. А когда вошел в тюрьму, перекрестился. Шреефогль покачал головой. Пекарь, видимо, уже винил Штехлин в том, что у него так часто подгорал хлеб и развелось столько мышей в пекарне. Если Штехлин превратится в пепел, а хлеб так и будет подгорать, он, скорее всего, начнет выискивать новую ведьму, подумал Шреефогль и сморщил нос.

Резкий запах полыни не давал дышать.

Следующим внутрь вошел Георг Августин. Сын могущественного рода извозчиков напоминал Шреефоглю юного лекаря. Как и он, родовитый отпрыск был одет по последней французской моде. Бородка острижена, черные волосы гладко расчесаны, бриджи до икр великолепно скроены. Он озирался вокруг, и в зелено-голубых глазах застыло отвращение. Сын благородного рода к подобной обстановке не привык.