Она пыталась оттащить меня от края скалы как можно скорее, в конце концов она просто поволокла меня по снегу.

Когда мы добрались до скамейки, на которой сидели несколько минут назад, она начала лупить меня. Он била меня снова и снова. Потом она стала трясти меня за плечи. Я перевернулся на спину, и Мисаки обняла меня. Она прижалась лицом к моей груди, издавая всхлипывания, которые трудно было даже назвать словами.

Моя правая рука, порезанная ножом для бумаги, начала болеть. Кровотечение не останавливалось.

Мисаки сжала мою ладонь. Я резко оттолкнул её руку, и немного крови попало ей на щёки. Но она даже не попыталась её стереть. Она плакала, сидя на мне. Я попытался её спихнуть, но она не отпускала меня. Она прижимала мои плечи к земле, и на некоторое время застыла в этой позе. Все еще дрожа, она продолжила бить меня по груди. Она била меня снова и снова.

Моему лицу тоже досталось.

Она не знала усталости. Я начал терять сознание.

Снова подняв свой кулак, Мисаки проговорила:

— Ты не можешь умереть.

Я не ответил. Она опять ударила меня по лицу.

— Пожалуйста, не умирай.

Я не хотел, чтобы меня снова били, поэтому мне ничего не оставалось, кроме как кивнуть. Поэтому я кивнул и кое–как заставил себя улыбнуться. Потом я захотел сказать ей что–нибудь веселое. Но не смог.

Вместо этого я заплакал.

Мисаки не отворачивалась от меня. Она все смотрела и смотрела.

Неожиданно, мы пришли в себя. Если продолжать в том же духе, замерзнем насмерть. Поэтому мы решили уйти с мыса.

Когда мы вернулись на дорогу, меня посетила ужасная мысль: «Как же нам вернуться на станцию?»

— Я почти час ехал на такси, а значит…

— Да, если мы пойдем пешком, то доберемся до станции только к утру.

Меня захлестнула волна отчаяния.

Мисаки потянула меня за рукав.

— Здесь неподалеку есть заброшенный дом, но…

Пройдя минут десять, мы пришли к этому дому. Окна были разбиты, а во входной двери зияла огромная дыра. Мы провели целую ночь в доме, который был вот–вот готов рухнуть. Странно, но я не помню, чтобы мне было холодно.

Мы говорили обо всём подряд в этом старом доме, где на каждом шагу не хватало досок в полу. Мисаки рассказывала мне о воспоминаниях, связанных с этим домом. Большинство из них было трагичными, но были и приятные.

— Мой настоящий отец… Я даже не помню его лица, но он дал мне имя. Здесь недалеко был прекрасный мыс, поэтому он назвал меня «Мисаки», что значит «мыс». Довольно подходящее имя, как думаешь?

Вдруг я почувствовал себя немного уставшим. После того, как я на несколько секунд провалился в сон, Мисаки мягко потрясла меня.

— А что такое N.H.K.?

Это могло затянуться надолго, поэтому я не стал повторять свои объяснения. Мисаки выползла из–под пальто, которое она использовала вместо одеяла, и вытащила свой Секретный Дневник.