Но взгляд ее был пристален и тяжел – совсем не детский взгляд. Умный, взрослый, злой.

– Это та самая стеклянная галерея из банка, – сказал Гущин. – Точно она. Оранжерея в особняке Шубниковых. А девочка… Ну, вот вам и ответ – был все же ребенок у этой сумасшедшей Аглаи и этого… как его… фамилию постоянно забываю…

– Игоря Бахметьева, – подсказал Первоцветов.

– Получается, правду сказал Андрей Казанский, не солгал. – Гущин разглядывал фото. – Он потомок купцов-фабрикантов и сумасшедших… Есть чем гордиться. Только девчонка какая-то…

– Это не ребенок Аглаи и Бахметьева, – возразила Анфиса.

 – Это сама Аглая Шубникова в детстве.

Она перевернула фотографию. И Катя сразу узнала знакомый округлый почерк. Елена Мрозовская написала на обороте синими чернилами: «Глафира фотографировала дочь Аглаю. И остальные снимки – ее работы».

– То есть как это? – Гущин снова сдернул очки. – Эта жертва отравления… Глафира, их мать… Она что, тоже была фотографом?

– Елена Мрозовская написала. Наверное, она что-то узнала. Ей видней, Федор Матвеевич. – Анфиса указала на снимки. – Вы лучше взгляните на это. Если Глафира делала эти снимки тогда, в восьмидесятых годах девятнадцатого века, я перед ней просто шляпу снимаю!

На следующем фото была изображена…

Но она на фото была маленькой, словно уменьшенной до человеческого роста.

А вот циферблат часов выглядел непропорционально большим. Он таращился на зрителей, словно выпученный глаз. Напротив маленькой башни стояла сама Глафира, одетая в изящное темное платье, отделанное кружевами. В руках ее была гигантская лупа, поставленная на ручку. Глафира держала ее обеими руками за увеличительное стекло и сквозь эту огромную призму разглядывала башню и циферблат.

– Фотоколлаж. Тройной монтаж, – восхитилась Анфиса. – И это в то время, когда художественная фотография еще делала первые шаги! Глафира была мастером, ничего не скажешь. Три снимка совмещено здесь, увеличение кадра, уменьшение и все с соблюдением пропорций.

– На снимки картин Дали похоже, – заметил Первоцветов.

– Дали тогда еще не родился. И Глафира бы его поучила сюрреализму. – Анфиса восхищенно разглядывала фото.

Гущин мрачно уставился на остальные снимки.

На первом Глафира сфотографировала картину, не слишком искусно написанную маслом.

Дитя в длинной ночной рубашке, с темными распущенными волосами, мрачное, с раскрытой книгой в руках. А за ней – словно темная тень, огромная. Некто косматый, с глазами, пылающими как уголья.

– Дитя и демон. – Анфиса глянула на Гущина.

– Это из какой-то книги иллюстрация переснята. И не поймешь, мальчишка изображен или девчонка. – Гущин опять водрузил очки на нос. – А это похоже на гравюры.

Да, на двух других фотографиях были запечатлены старинные гравюры.