Несколько милых и заботливых сообщений, где Гоша интересуется, легла ли я уже спать, сделала ли курсовую и теплое пожелание сладких снов.

От этого у меня появляется ощущение, что из моей жизни, где-то в период между прошлой и этой неделей, вырезали лет этак десять. Не знаю, что чувствуют другие матери-одиночки моего возраста, но от этого слова веет тридцатью годами, когда женщина становится взрослее, циничнее и ответственнее.

Месяц назад я еще представляла свой романтичный первый секс, гуляла с Гошей за ручку и слала дурацкие сердечки, а спустя несколько недель уже сидела за компьютером, подсчитывая, сколько денег надо на ребенка в месяц и читая, как надо разминать соски перед кормлением. Я не была готова к этому. Наверное, мне как раз хватило бы этих десяти лет, чтобы придти самостоятельно к мысли о ребенке и желать его всей душой.

— Ди… — осторожно произносит Оксана, когда такси тормозит возле моего дома, где я снимаю комнату, — ты уверена, что ты хочешь домой? Мы можем вместе обсудить ситуацию и чем-то помочь…

— Спасибо, Оксан, — вздыхаю я, открывая дверь, — вы правда мне уже сильно помогли. Но мне надо подумать в одиночестве.

— Звони, если станет грустно, — предлагает Эля, — мы сразу же приедем. До завтра?

— До завтра, — киваю я, выхожу из такси, и оно тут же трогается с места. Я стою перед темным подъездом, провожая взглядом машину. Наверное, мне надо привыкать быть в одиночестве. Вряд ли я с младенцем пойду по клубам или в гости после девяти.

Я поднимаюсь на первый этаж, открываю ключом уродливую синюю деревянную дверь, от которой уже щепки отлетают, захожу в коридор, вдохнув запах супа. Разуваюсь, складываю кроссовки в пластиковую обувницу, джинсовку вешаю на крючок и иду в свою комнату.

Там я открываю большой шкаф еще советских времен и замираю. На полке, где лежал бумажный пакет с пистолетом теперь пусто. Не поверив своим глазам, я шарю по ней рукой, будто бы пакет просто может стать невидимым.

— Это ищешь? — раздается дребезжащий голосок от двери, и я, вздрогнув, оборачиваюсь.

Семидесятилетняя Вера Трофимовна стоит на пороге и демонстрирует мне тот самый пистолет. Огромная пушка грозно блестит в ее тонкой, сухонькой руке. Она сжимает ее голой рукой. Пальцами. Держит голой рукой ствол!

Теперь на моем пистолете, который Садаев умудрился оставить, будут отпечатки бабки. Великолепно просто.

— Да, — выдавливаю я. Короткое слово приходится выталкивать из горла, словно комок сухих тряпок. Даже не знаю, у кого будет больше проблем, если Вера Трофимовна сейчас решит вызвать полицию. У Садаева, которому принадлежит этот пистолет, или у меня, потому что я прикарманила оружие себе, не сдав сразу же его в полицию.