Но он тут же небрежно пожал плечами, отправляя в рот новый кусок. Прожевал и только потом ответил:

— Всякое бывало. А вы? Что подавали в вашем детстве на стол?

Он заметил, что Алексис охотно делится воспоминаниями, при этом глаза её мечтательно вспыхивают и даже голос меняется, становясь нежнее и мягче. Киллиан не вслушивался в смысл: кому интересно знать, сколько перемен блюд было на чьём-то там столе сколько-то лет назад? Но он готов был слушать этот голос весь вечер, к тому же, имея возможность смотреть на неё, не тайком, исподтишка, а прямо.

Алексис откинулась на корни, подтянув к груди колени и обхватив их руками.

Ладони она без сожаления вытерла о юбку, рассудив, что грязнее она всё равно не станет, а тратить питьевую воду, которой была всего лишь одна фляжка, на мытьё рук — ненужное расточительство. Волосы снова растрепались падая на плечи и скрывая лицо. Киллиан досадливо вздохнул, отметив, что Алексис, намерено или случайно, скрыла грудь, которую хотелось бы рассмотреть. Он опустил глаза, чувствуя, как внизу живота шевельнулось вполне определённое желание.

— Ложитесь спать, Алексис, — сказал он, поднимаясь.

— А вы? — Её не пришлось долго упрашивать, глаза слипались сами собой.

Киллиан дождался, пока она уляжется на ветках, накрываясь его курткой, сворачиваясь под ней в комок, из которого торчали только ботинки и край юбки. Вздохнул еле слышно и отступил в темноту, надеясь, что прохладный воздух быстрее приведёт в чувство и охладит мысли.

Несмотря на усталость, Алексис долго не могла заснуть и просто лежала с закрытыми глазами, вслушиваясь в треск костра и шорохи леса вокруг. День был долгим и неимоверно тяжелым. И думать о том, что впереди ещё как минимум два таких же, не хотелось.

Хотя мышцы ныли гораздо меньше, чем утром, только слишком сильно гудели ноги да начали напоминать о себе многочисленные ссадины. Ветки впивались в бока, и если вчера ночью Алексис настолько устала, что спокойно заснула прямо на камнях, то сегодня она ворочалась, пытаясь устроиться удобнее, то и дело одёргивая юбку, которая поднималась и оголяла и без того замёрзшие ноги.

Киллиан вернулся, когда Алексис наконец затихла. Сел напротив, разложил ветки, принимаясь снимать с них стружку, заостряя на концах.

Алексис осторожно приоткрыла глаза, глядя на него сквозь волосы, упавшие на лицо. В дрожащем горячем мареве его силуэт размывался и казался чем-то сказочным, нереальным. Волосы скрывали лоб, задевали ресницы; подбородок спрятался за густой щетиной, отливающей рыжим в сполохах костра. Губы были сжаты в тонкую линию, и только глаза изредка вспыхивали — когда он поднимал голову и бросал на неё быстрые взгляды. Рядом с ним было спокойно и уютно, даже мысли о впившейся в руку ветке растаяли.